в миллионах зашитых ран

сирены скорой напоминают побег в швецию. там окинавцев, южных мальчиков, застают зима и обморожение, и спасают только врачи. джо не называет это путешествиями, они просто срываются, просто врываются в жизни друг друга океанскими волнами и невиданной метелью и зовут-зовут-зовут. потому что когда-то — под самой грустной сакурой в мире, опавшей на их выпускном, где не хватало рядом третьего — и где без третьего, в общем-то, обоим было лучше — с их-то невысказанным друг к другу и к нему — они пообещали звать друг друга с собой, чтобы посмотреть, везде ли на небе одинаковые звёзды. (джо так и не знает, потому что не каждую ночь в поездке они вообще вспоминают про звёзды; и чаще главный блеск не на небе — в чужих глазах — в его глазах, которые смотрят так прямо на каору, что он — печальной опавшей сакурой кладёт голову ему на плечо, лишь бы скрыть румянец.) — пообещай, что мы снова куда-нибудь сбежим, — просит коджиро. его рука замирает над рукой каору — больно ли прикоснуться? больно ли, если он одёрнет руку? — веришь в силу обещаний? — тяжело вздыхает черри. — ну, молодёжь вон сейчас переживает из-за нарушенных слов, — джо рассказывает, что между лангой и рэки что-то случилось, потому что один раз они поговорили, но не поняли друг друга, а второй — как будто бы поняли, но не поговорили. каору качает головой: — боюсь, адам впервые столкнётся с тем, что его будет игнорировать его любовь, которая будет смотреть на какого-то простачка. джо цокает. черри устало отворачивается и закрывает глаза, а потом еле слышно — но для всех созвездий, которые просто больше не выдерживали — и болезненно: — я тоже не хочу о нём говорить, поверь, просто… есть ошибки, которые становятся привычками, и их так просто не исправить. джо понимает. они оба всё понимают — и даже говорят об этом. это не помогает. — отдыхай, — говорит коджиро, осторожно поправляя одеяло. и, когда он уже на пороге, черри отчётливо произносит: — обещаю. было бы не больно никому, если бы джо всё же взял его за руку. но он лишь кивает и закрывает дверь. и звёзды, которые не выдерживают, стаями падают в океан, не тонут, но расплываются иллюзорным отражением на поверхности. в воде выдержки больше, чем в небе (потому что в ней больше смерти). — я не думал, что ты исполнишь своё обещание так скоро, — восторгается джо, когда черри приезжает из больницы к нему. или лучше так: сбегает из больницы к нему, сбегает — к нему. как звёзды, не замеченные людьми, сбегают в океан. (океан может промёрзнуть, и колючей метелью где-то словно в другом мире ланга врезается в рэки — имя снегом таяло в океане толпы, имя стало стальным и прорезало всё, что от зимы в сноу осталось — и упирается лбом в его спину — не говорить и не понимать, всё по-прежнему — или по-новому, потому что рэки разворачивается и хлопает его по плечу — и пока ещё весь ледяной сам, так неправильно и непривычно, — но снег умеет блестеть только на солнце — и ланга хочет сверкать от света, который есть в рэки, — в японском вообще есть слова для такого? — должно быть, они вспомнятся ближе к рассвету; рассвет, когда всё на грани, — самый красивый, обещаю, давай встретим вместе.) — в больнице ужасно кормят, — находит каору максимально глупое оправдание, чтобы дать понять, что он здесь вовсе не из-за этого. он явно приезжает поговорить. но вот они молчат — нет, они говорят, но этот разговор ни о чём сродни молчанию — вот уже пятнадцать минут, и джо боится, что это ни к чему не приведёт. если бы черри выстраивал вокруг себя стены, то джо с радостью бы через них пробился, используя свои силовые приёмы, но в том и беда, что стен вокруг него нет, он даже не прячется, просто сидит в святилище, вход в которое — через тории, и у коджиро не хватает сил что-то в этом нарушить. трещины пустить по дереву — но на черри уже и так слишком много шрамов, и каждый хочется перекрыть цветком — джо может нарисовать, нашептать заговор, провести пальцами почти невесомо или поцеловать. — коджиро? — каору явно ждёт ответа на какой-то свой вопрос, который джо благополучно пропустил. остаётся лишь широко улыбнуться и услышать привычно-ворчливое: — ох, конечно, нужно опять включать дурачка. — просто думал о том, как хочу тебя поцеловать. — ой ли, а кто там молодёжи рассказывал, что нужно быть резким как в гонке, так и в любви? коджиро перегибается через барную стойку, подливая каору ещё бокал вина: — так мне можно быть резким? черри усмехается — изломанной веткой, ранившей сидевшую на ней птицу, стряхнувшей ледяные капли прошедшего дождя на робких людей, прячущихся под деревом. — попробуй. джо тянется к нему, намереваясь поправить прядь волос, — какая-то вот такая неправильная резкость. каору замирает в ожидании, словно ждёт чего-то плохого. но коджиро — нежность лепестков сломанной ветки. — я не он, — напоминает джо. не адам, возомнивший когда-то, что восхищающегося им — чересчур восхищённого для дружбы, джо, ты не замечал ничего такого в нём? — черри можно тянуть за длинные волосы и этим звать в путешествие, и слишком поздно стало понятно, что в мире, куда адам зовёт, делают больно, прикрывая нанесение шрамов словом любовь. — пожалуй, одна из лучших твоих черт. джо отстраняется. — интересно, если бы тебе не с кем было меня сравнивать, ты бы был со мной? — прости, видимо, дурость заразна, — вздыхает каору и трёт виски. — правда, прости, я не это имел в виду. я бываю таким мудаком по отношению к тебе, да? — черри совершает какое-то открытие. джо косится на почти опустошённую бутылку. пьяный каору становится очаровательно разговорчивым, и, на свою беду, он достаточно развил в себе память, чтобы с утра не забывать всё, что он говорил. так что сакура цветёт не только весной — её цвет коджиро наблюдает не по расписанию на одном человеке. — я привык. к тому же человеку свойственно ошибаться, не так ли? каору цокает, потому что это его фраза. — в общем, призрак адама ещё влияет на тебя, но уже не так сильно, как это было в самом начале нашего с ним знакомства. тогда было более жутко. — почему? — потому что мы все были как-то по-своему одиноки, — пожимает плечами джо. — адам — потому что он по жизни был не таким, как все, и это его отделяло даже от нас, его близких друзей. ты — потому что не мог быть к адаму ближе. я — потому что у меня отчаянно забирали тебя. джо заканчивает свой монолог нервным смешком, потому что не очень-то любит говорить о болезненных чувствах. — да уж, такая себе у нас была юность… — вздыхает черри. — ты так сказал: “призрак адама”, но он ещё жив. — после сегодняшнего ещё веришь, что возможно воскресить нашего старого адама? каору качает головой: — нет. мне как будто ещё раз вправили мозги. и в этот раз даже буквально. принеси ещё выпить, а? (первая любовь мертва. первая любовь сидит прямо перед тобой. выпей с ней за похороны и за будущее.) джо уходит за бутылкой и немного думает о том, что никогда не сравнивал черри с дамами, с которыми флиртовал, а черри никогда о них не спрашивает — и как будто даже не злится. это обидно — но теперь по касательной, такие шрамы даже под бинты прятать не хочется. обязательно надо будет с утра сменить все повязки каору — пусть кара подскажет, что у её хозяина требует особого внимания, а потом он её обязательно отключит, потому что черри прекрасно будет помнить, что был не против резкостей в любви. возвратившись, коджиро обнаруживает каору спящим. и всё же тост — волнующийся океан, растворивший в себе блеск звёзд, разлит по бокалам — коджиро произносит про себя. там что-то про будущее, в котором места больше, чем в прошлом, но хватит его только на двоих. черри смог бы сказать куда красивее. — мы не одиноки, да, каору? — джо решает накинуть на плечи каору плед. потом надо бы его мягко перенести на диван, сторожить его сон, делить ночь — на двоих, но не поровну. — мы… — сонно шепчет каору и всё же берёт коджиро за руку. (мы — друг у друга. недоговаривать, но всё-таки понимать.) это не больно ни разу, но небо темнеет. может быть, потому что их всё-таки тянет к высокой темноте — чему-то свободному и немножко опасному. так заканчивается звездопад. так начинается ночь. и — продолжается жизнь.