Мёртвым не холодно

      Ерке сидит на краю ванны, завернувшись в полотенце.       Ванна полна воды — когда-то тёплой, теперь уже остывшей. Не хотелось торопиться; да и не получалось, честно говоря. Пока соберёшься, пока обдумаешь последние мысли, пока ещё раз решишься...       Вот вода и успела остыть. И тогда, как ни странно, стало гораздо легче.       Правда, непонятно, почему озноб продирает до сих пор — так что в полотенце приходится кутаться. Разве мёртвым бывает холодно?..       Ерке сидит на краю ванны. Старается не оглядываться: не хочет помнить себя трупом, — но краем глаза невольно косится на бледные ноги. То ещё зрелище, конечно, особенно в окровавленной воде.       Медленно накатывает осознание: а ведь удалось же. Боялся, что не хватит мужества стиснуть зубы и достаточно глубоко вогнать в руку лезвие, — но стоило вспомнить о завтрашней защите курсовой, которую так и не начал, и всё получилось само собой.       Хоть что-то довёл до конца — и ровно к установленному сроку. Какой молодец.       И даже не было больно — уж точно не так, как за потраченную напрасно жизнь.       Интересно, а на его нынешних руках остались следы?..       Сглотнув, Ерке плотнее кутается в полотенце: не хватало, чтобы от вида крови снова начало подташнивать.       Хорошо, что желудок был пустым и в процессе не вырвало. Плохо, что он наверняка обделался — уже, конечно, после смерти.       Знал, как неприятно будет выглядеть бледное веснушчатое тело, лежащее в воде, крови и прочих... жидкостях и не только. Но жить дальше было куда неприятнее.       Да и сейчас уже всё равно. Пускай сколько угодно гадостей говорят.       Но не только из-за боязни крови Ерке кутается в полотенце. Дурацкий озноб никак не проходит; и если сначала можно было списать его на привычку, на память о теле, то теперь...       В квартире раздаются шаги, и во рту пересыхает — если у мертвеца хоть что-то может пересохнуть. Это... за ним?..       Нет, не за тем, что лежит в ванне. За тем, что сидит на её краю.       Запертая по привычке дверь открывается — и то, что стоит на пороге, вряд ли можно назвать человеком. Хотя оно старается на человека походить: силуэт вот человеческий, мужской.       А наполнение — совсем нет.       Какая-то... чёрная пыль? Чёрный пепел? Чёрная чешуя?..       Течёт во все стороны, словно вихри неизведанных галактик. И Ерке беззастенчиво таращится, приоткрыв рот: чего уж теперь стесняться.       Или не столько таращится, сколько... любуется?..       У этого существа нет ни рогов, ни крыльев, ни копыт, но разве на картинках и во снах притягивали они, а не общая... нечеловечность? А нечеловечности у него хоть отбавляй.       Нет, ничего отбавлять не надо. Вот так в самый раз.       — Знал, что тебе понравится, — улыбается существо; не губами, конечно, а... интонацией, сутью.       И хотя колотит так, что впору стучать зубами, Ерке чувствует, как теплеют щёки. Кем бы ни было это существо, оно знало о странных предпочтениях. Приятное внимание.       — Я пришёл за тобой. Пойдём?..       Даже не хочется уточнять, куда. С таким — куда угодно, хоть в ад, хоть в небытие.       Ерке усилием воли расправляет плечи, кладёт полотенце на стиральную машинку — и, не удержавшись, бросает взгляд на руки. Зря боялся и кутался: ни капли крови, только длинные порезы. Интересно, а насколько...       С болезненным любопытством раздвинув края раны, Ерке кивает сам себе: глубоко прорезал, молодец. И улыбается криво — от осознания, что в жизни, где раны полны крови, его давно бы вывернуло.       Странно, конечно: если крови в теле не осталось, от чего же теплели щёки?       И неужели это — единственное, что сейчас волнует?..       — Далеко идти не придётся, — успокаивает существо, когда Ерке, стараясь не дрожать, переступает порог ванной. — Ты уйдёшь в меня.       — В тебя?.. — неверяще переспрашивает Ерке. И на мгновение прислоняется к стене: кружится голова — то ли от слабости, то ли из-за близости к существу, то ли потому, что телесная память заставляет низ живота налиться воображаемым жаром.       Неужели он и это знал?!       — Я знал, — кивает существо, и столько в нём самодовольства, что Ерке чуть-чуть не краснеет до макушки. — Но дело не только в этом. Все живые в конце погружаются в тьму и смерть, возвращаются в хаос, из которого пришли. А я — воплощение этого хаоса. Значит, все уходят в меня.       Уйти во тьму. Завершить существование, слившись с хаосом. Как же это... красиво.       — Я с радостью уйду в тебя, — выдыхает Ерке.       И когда воплощённый хаос касается протянутой руки — наконец-то перестаёт знобить.       То ли хаос с удовольствием учитывает предпочтения, то ли просто чудится — но человеческий силуэт будто бы распахивается огромной пастью. И Ерке, не отпуская руку, от тепла которой по телу разбегаются мурашки, шагает прямо в эту пасть.       Хаос окутывает чёрной пылью, и первый порыв — отпрыгнуть, вырваться, чтобы не утратить привычного себя. Но спустя пару мгновений сознание начинает рассыпаться; и до чего приятно отдаваться огромному вихрю, растворяясь в нём часть за частью.       «Если бы знал, что смерть — это так, ни за что не стал бы ждать, — думает то, что когда-то было Ерке. — Умер бы гораздо раньше, не доводя себя до полного отчаяния. В жизни всё равно ничего подобного не случилось бы, так зачем...»       Но скоро уходят и мысли.       Остаются лишь тьма и смерть, воплощённый хаос — в котором, оказывается, так приятно тонуть.