Sweetheart

У Пэнси Паркинсон теперь была совсем короткая стрижка. Чёрные волосы едва покрывали уши, чёлка чуть не доставала до бровей. Краешек губ улыбнулся Гермионе бордовым, а в карих глазах блеснуло узнавание. Они не виделись… С самого окончания школы? Грейнджер не смогла бы вспомнить точно, потому что все её мысли занимало одно обстоятельство: Паркинсон улыбнулась ей дружелюбно, взмахнула ладонью с безупречным маникюром и мягко, на выдохе произнесла: — Гермиона? — вместе с этими словами до Грейнджер донёсся запах её духов. Пряный, тягучий, чарующий. — Пэнси, — растерянно. Грейнджер вдруг осознала, что она так и осталась стоять у дверей кафе, растрёпанная, заплаканная, с размазанной тушью и заляпанным дорожной грязью пальто. Должно быть, она выглядела как человек, который выскочил из машины на полном ходу, оставив зонтик, ключи и телефон в этой самой машине, вместе с тем, кого не хотелось видеть. — Я знала, что ты в Париже, но… Удивительно, вот так встреча, — Пэнси смотрела на неё встревоженно. На неё, дикую, разбитую и потерянную. Потерянную — во всех смыслах. Гермиона оказалась совершенно одна в чужом городе, без денег и телефона. Всё это осталось в той проклятой машине, с тем проклятым человеком. Они помолчали ещё несколько мгновений, а затем Паркинсон, которая явно собиралась выходить из кафе, сложила свой зонтик, улыбнулась официанту и произнесла: — Ещё два кофе, пожалуйста. Они никогда не были подругами. После школы они ни разу не общались и даже не следили друг за другом в соцсетях. Да и в школе Паркинсон была для неё лишь мерзкой паскудой, что гаденько хихикала из-за спины Малфоя. Та девчонка с двумя хвостиками и курносым носом, слишком несуразная и худая, опустилась в кресло с утончённым изяществом и бесконечной грацией. Бордовые матовые губы, белая рубашка из-под пальто, вырез, краешек кружевного белья, юбка-карандаш, чулки, сапожки, кольца. Нос курносый, как в школе. Гермиона положила свои бледные руки на стол. Била дрожь, и Пэнси не спрашивала, в порядке ли она, потому что Гермиона была очевидно не в порядке. Стало ощутимо легче, когда пальцы сжали чашку и когда несколько оживляющих глотков кофе обожгли пищевод. Тогда Пэнси заговорила об отвлеченном, бытовом, неважном. — Ты знаешь, я живу в Париже уже четыре года. Сначала снимала квартиру на окраине, а теперь купила свою в нескольких кварталах отсюда. У меня квартира с видом на Сену, как я и мечтала, на балконе вазоны с цветами. «Вазоны с цветами, — повторила мысленно Гермиона, — невероятно». — Я сейчас перешла на другую работу. Тут начальница стерва, но она ко мне прислушивается и ей действительно нравятся некоторые мои фасоны, знаешь, в новой коллекции есть три платья, придуманные мной. Была ли Пэнси такой разговорчивой раньше? Отдавала ли она себе отчёт в том, что Гермиона до сего момента понятия не имела, где она живёт и чем живёт? — Я бы тебе с удовольствием подобрала несколько нарядов, дорогая. Так и сказала: «дорогая». Гермиона почему-то улыбнулась обветренными губами, с которых она съела всю помаду ещё несколько часов назад. — Правда? — это был странный разговор. Пэнси как будто принимала её за кого-то другого, точно не за ту заучку, которой она выцарапала матерное слово на шкафчике. — Конечно, — заверила её Паркинсон, — знаешь, я даже знаю, что именно подойдёт под твои глаза и твой цвет волос. Я в этом кое-что понимаю, можешь мне поверить. Ты куда-нибудь спешишь? — Нет, — тихо ответила Гермиона. Она теперь никуда не спешила и никуда не стремилась. У неё теперь не было никаких планов. — Тогда я выберу тебе что-нибудь из весенней коллекции. Всё равно эту твою одежду надо высушить. Грейнджер посмотрела в свою пустую чашку. У неё даже не было денег, чтобы оплатить свой кофе, не то что… — Я потеряла кошелек, — сипло сказала она. — Дорогая, о чём речь, ты же моя давняя подруга. Так и сказала: «давняя подруга». Нет, Гермиона бы непременно подумала, что её принимают за кого-то другого, если бы при встрече Пэнси не позвала её по имени. Паркинсон была какая-то очень деятельная, но её жесты выглядели изящными, а вовсе не поспешными. То, как она подозвала официанта, как извлекла кредитку из чёрного портмоне, как поправила причёску и берет на голове, как придержала дверь и словила жестом такси — всё это было так непохоже на ту Пэнси, которую Гермиона знала. Возможно, Грейнджер тоже принимала свою собеседницу за кого-то другого. Она и не заметила, как вновь оказалась в машине, как её повезли в неизвестном направлении под бесконечную болтовню Пэнси. Из этой машины не хотелось выскочить на полном ходу, даже если представить, что её похитили и собирались продать на органы. Паркинсон удержала свою изысканную руку у Гермионы на коленке, будто возвращая к реальности. — Тебе очень пойдёт изумрудный. Или кирпичный. Или бордовый. Как вы думаете, месье? — таксист глянул на Гермиону, бледную, как лист бумаги в зеркало над лобовым стеклом. — Несомненно. Они остановились, и вновь Пэнси извлекла кошелёк прежде, чем Гермиона успела подумать. Они теперь были где-то в другом месте, где-то ещё. Грейнджер была абсолютно потерянной. Она вдруг подумала, что бы она стала делать, если бы не встретила Пэнси. — Идём же, — её потащили в бутик. Мелькнула знакомая вывеска известного бренда. Здесь всё было в приглушённых тонах, здесь все манекены будто лишь на мгновение застыли, чтобы продемонстрировать всё великолепие своих нарядов. Паркинсон с кем-то здоровалась, представляла Гермиону, как свою подругу, сжимая запястье уверенно и надёжно. Они скрылись за бордовой занавеской, а в руках у Пэнси уже было несколько вешалок. — Тебе должно подойти по размеру. Секунду, — она легко сняла с Гермионы пальто и внимательно, профессионально осмотрела её с ног до головы, задерживаясь взглядом на груди. Грейнджер прошило изнутри слабым отголоском стыда. — Мне… Надо раздеться? — глупо спросила она. Пэнси кивнула, но почему-то не стала отворачиваться. Это не было нужно, ведь она была девушкой и стесняться чего-то было глупо… Только Гермиона стеснялась себя, своего худого тела и простого белья, особенно стоя рядом с такой Паркинсон. Она как будто снова была в школьной раздевалке, и снова лукавые глаза Пэнси следили за ней исподтишка, разглядывали её подростковые угловатости. Прятались под ресницами лишь когда Гермиона краснела и закрывала руками почти полностью отсутствующую грудь. Теперь было почти также неловко, потому что от той угловатости Гермиона не далеко ушла, а попросить Пэнси отвернуться она не могла — Паркинсон смотрела на неё лишь с профессиональной точки зрения, а ещё они были взрослыми людьми, которых не должны были заботить и смущать такие глупости. Грейнджер сняла гольф через голову, чувствуя, как горит кожа там, где её касается тёмный взгляд. Пэнси чуть прикусила губу, а затем взяла в руки бордовое платье. Бордовое, как помада. В животе у Гермионы скручивалось в клубок что-то тревожное, тянущее. Она сняла джинсы, а затем взялась за бретельки лифа, осознав, что ей предстоит надеть вечернее платье, у него же… Она удержалась, чтобы не прикрыться. Пэнси улыбнулась, сверкнула угольками глаз, и в животе кольнуло как-то особенно сильно. Странно и неуместно, но это не было неприятно. Пэнси помогала ей одеваться, они соприкасались руками и изящные ладони Паркинсон легко придерживали её, ложились на талию и на спину, холодили отчего-то слишком разгоряченную кожу и тут же накаляли то, что ворочалось у Гермионы внутри. Грейнджер вздрогнула, когда пальцы коснулись груди, подгоняя ткань, устраивая её удобно и едва заметно, скорее случайно — сжимая. Гермиона сделала глубокий вдох и выдохнула лишь тогда, когда прикосновение прервалось. Она посмотрела на себя в зеркало. Щеки её горели, глаза блестели, тушь была кое-где размазана, но платье, платье... — Я выгляжу лучше, чем на выпускном, — выдохнула она, — намного, намного лучше. Пэнси оказалась за спиной, мягко коснулась талии и провела линию по позвоночнику, попутно застёгивая молнию на платье. — Не говори глупостей, на выпускном ты выглядела отлично, — шепнула Пэнси ей в шею, так что по спине пробежали мурашки. Так что клубок в животе стал формироваться во вполне конкретное напряжение. Томление, которому Гермиона знала название. Нет, какая глупость. Верно, её организм просто искал выходы для всего пережитого за день стресса. — Разве? — Конечно, дорогая. На тебе было розовое платье чуть ниже колена, ожерелье, — пальцы Пэнси коснулись шеи, черча это несуществующее, потерянное во времени украшение, — серёжки, блеск для губ, — и вторая рука коснулась нижней губы, чуть оттянула её. Гермиона сдержалась, чтобы не податься вперёд, — вырез… Был почти такой же. Ладонь вновь накрыла её грудь. Мимолётно, ненавязчиво. Едва заметно. Только напряжённое тело Гермионы заметило и отреагировало. Вспыхнуло. — Невероятно, как ты это помнишь? — неловко рассмеялась она. Пэнси уже отстранилась, отвернулась куда-то к коробкам, которые то ли стояли тут и раньше, то ли были принесены Пэнси. Теперь Паркинсон держала в руках туфли на небольшом каблуке. Она опустилась на колени и стала расшнуровывать кеды Гермионы, грязные от уличной слякоти. — У меня просто хорошая память. Так и сказала: «хорошая память». Причина, по которой Паркинсон знала её размер ноги и размер груди. Гермиона зажмурилась, потому что Пэнси стояла перед ней на коленях, а внизу живота у Гермионы было неспокойно. Нужно было отвлечься, определённо, и Грейнджер попыталась вспомнить, во что была одета Пэнси на выпускном. Как не крути, не могла. Всё её внимание и тогда и потом занимал человек, не удержавший её, давший выпрыгнуть из машины. Гермиона помнила, как лукавые глаза Пэнси следили за ней вначале, помнила, как подумала, что от Малфоя и компании можно ожидать каких-то неприятностей даже в такой день, помнила, как объявили вальс, как чужая сильная рука сжала её талию и повела… Помнила, как помрачнел вечно лукавый тёмный взгляд. Помнила, как жестокие слова человека, который был всем хлестнули, будто пощёчина. Помнила, как душили слёзы, когда она забежала в туалет. И как Пэнси оторвалась от губ какой-то девушки, вытащила руку у неё из-под юбки, когда она, Гермиона застыла в дверях. Лишь в упор не помнила, какого цвета было платье Паркинсон в тот день. — Ты принцесса, дорогая, — восторженно воскликнула Пэнси. Её глаза сейчас были счастливыми, будто одурманенными. А тогда, в туалете были большими, несчастными и испуганными. Гермиона улыбнулась, покрутилась, так что разметались полы платья и холодный воздух лизнул её противоестественно возбуждённую плоть. В мозгу вспыхнула картинка, где рука Пэнси двигалась под чужой юбкой. Картинка, где большая грудь Пэнси была открыта и покоилась в ладонях той самой безымянной девушки. А затем картинка переменилась, и вот эта же ладонь с безупречным маникюром задирала подол бордового платья… — Я совсем забыла, что мы не выпили за встречу, — весело сказала Паркинсон, — давай зайдём ко мне, повесим твои вещи сушиться и откроем бутылку шампанского. Она у меня как раз для таких случаев припасена. Ты же никуда не спешишь? — снова спросила Пэнси. Гермиона могла и должна была спешить. Но она уверенно ответила: — Никуда, — и угольные глаза Паркинсон вспыхнули ярче. Пэнси накинула на неё восхитительный белый плащ, убедилась, что Грейнджер упаковала все свои старые, блеклые, по сравнению со всем, что можно было найти здесь вещи. — Ну принцесса же, да? — спросила Пэнси у консультантов, когда они вышли в один из залов. Девушки с бейджиками стали вежливо кивать и даже что-то ещё предлагать. — Да, обязательно зайдём ещё. Кэтрин, приготовь, пожалуйста, то шёлковое платье. Да, изумрудное. Словом, ты знаешь… И подбери к нему какой-нибудь клатч. — Конечно, мадемуазель. Они откланялись, распрощались. Рука Пэнси вновь держала её за запястье, направляла. Они сели в такси уже держась за руки. Крепко, надёжно, правильно. Ни Пэнси, ни таксист, ни даже сама Гермиона не видели в этом ничего странного. Водитель лишь усмехнулся как-то понимающе и заметил: — Вы замечательная пара. Грейнджер хотела сказать, что они не… Но Пэнси заливисто рассмеялась и заправила ей за ухо волнистую прядь. И почему-то Гермиона тоже заулыбалась. — Ты прекрасна, дорогая, — сообщила Паркинсон, а затем в шутку клюнула Гермиону в губы. И отвернулась. Отвернулась бы, но Грейнджер вдруг поцеловала в ответ, тоже в шутку, конечно же. Они держались за руки, пока таксист не объявил: — Приехали. — Это выходит, ты покажешь мне свои вазоны? — смеялась Гермиона на крыльце. Она подумала: «если бы Пэнси всю школу не таскалась за Малфоем, мы могли бы...» — Обязательно, только не сейчас. Сейчас — шампанское. Квартира у Пэнси была большая, пастельная, просторная. Только Гермионе было некогда рассматривать интерьеры, она успела только снять обувь и белый плащ, когда Паркинсон потащила её на кухню. — Подожди, я помою руки, — и свернула в ванную, закрывая за собой дверь. Лицо в отражении зеркала было совсем незнакомое, но чуточку менее несчастное. Щёки горели, и Гермиона стала холодной водой, смывая тушь и навязчивое возбуждение. Ей стоило подумать о муже, об их свадебном путешествии, которое обернулось катастрофой, о кольце от Тиффани, которое она бросила ему в лицо. Стоило попросить у Пэнси телефон и позвонить… Или не стоило. С Пэнси ей было легче и роднее, чем когда-либо было с ним, с человеком, на которого она потратила годы. Из-за которого никогда не замечала лукавые глаза, следовавшие за ней всю юность. Гермиона поправила сбившуюся ткань платья, вспоминая, как только что это делали чужие внимательные руки. Она сжала грудь сильнее, резче, чувствуя, как горит промежность. Рука скрылась между ног прежде, чем она успела подумать, нырнула в горячее, влажное… — Гермиона? — Пэнси стояла за дверью, совсем рядом. «Проклятье». — Я иду. Помыла руки, ещё раз умылась, закрыла за собой дверь. Теперь они стояли в коридоре, и Пэнси не улыбалась, кажется, впервые за вечер. Она вдруг спросила то, что должна была спросить ещё несколько часов назад: — Ты в порядке? — Да, — шепнула Гермиона. Сердце колотилось суматошно, бешено, — теперь да. Тогда плечи Паркинсон расслабились и она протянула Гермионе бокал. — За встречу? — смешок. Они чокнулись, выпили и лишь потом пошли в гостиную, к бежевому дивану: (Пэнси сказала: цвет капучино). — Я никак не могу вспомнить, какого цвета было твоё платье на выпускном, — Гермиона сказала просто чтобы что-то сказать. — Зелёное. — Точно, как я могла забыть? — и теперь у неё в голове был полный образ Пэнси, с распущенными волосами, красными губами, нитью жемчуга на шее… — ты была очень красивая. — Правда? — Паркинсон задержала дыхание. Они сидели совсем близко друг к другу, их колени почти соприкасались, а угольные глаза Пэнси смотрели пронизывающе, внимательно, так небезразлично. «Как я могла не заметить? — подумала Гермиона, — как могла упустить?» — Правда. И сейчас ты тоже очень красивая. Тебе так идёт эта стрижка и эта помада, — фраза звучала как дань вежливости, она была обыденной, но глаза почему-то задержались на этих самых губах, бордовых, в цвет платья Гермионы. Она не могла бы сказать, кто из них подался навстречу первым. Поцелуй получился воздушным, как шампанское, которое они пили, а затем — тёрпким и пряным, как духи Пэнси. В один миг ладони Паркинсон стали скользить по её талии, по животу, по… Гермиона вскрикнула, когда эти самые руки наконец накрыли грудь не мимолётно, точно не случайно. Именно так, как хотелось. Бретельки платья упали со скалистых плеч, и теперь Грейнджер чувствовала это прикосновение без преграды ткани. Шею жгли поцелуи. Грудь жгли поцелуи. Бёдра умело сжимали руки Пэнси. Наверное, с момента выпускного Паркинсон целовала и ласкала многих. Гермиона — только одного. Но теперь с этим было покончено. Ей хватило смелости подтолкнуть руку Пэнси туда, где сконцентрировалось всё напряжение, где горело, просило, ждало. Чужие пальцы были умелы и опытны, они двигались резче, резче… Руки Гермионы потянулись к чужой рубашке, растегнули несколько пуговиц, так что обнажилась вздымающаяся грудь Пэнси, сдерживаемая кружевным бельём. — Я тоже… Тоже хочу видеть, — кажется, ей раньше не приходилось расстёгивать чужие бюстгальтеры, как и ласкать чью-то грудь, кроме своей собственной. И теперь она выдохнула восторженно: волнующе. Это было очень волнующе. — Нравится? — Пэнси усмехнулась. Отстранилась, красуясь. Было чем: молочной кожей, округлой, идеальной формой, розовыми сосками. У неё помада была смазана, тянулась пятнами к шее. Гермиона потянулась руками-губами и успела шепнуть: — Нравится. Паркинсон встала с дивана, стянула с неё окончательно платье, бросив его ненужной тряпкой на диван цвета капучино. Они вновь куда-то переместились по квартире и попали в спальню. Гермиона медленно осознавала, что она полностью обнажена, но ей не было стыдно и не хотелось прикрыться: угольные глаза смотрели с нескрываемым восторгом. Так, как те, другие, так трепетно любимые, не смотрели никогда. Её опрокинули на кровать легко, любя. Нависли сверху, целуя в самые заветные участки кожи, спускаясь дорожкой поцелуев по животу. Пэнси взглянула на неё из-под ресниц, а затем размашисто лизнула плоть, так что Гермиона сорвалсь на крик. Тело скрутило острым спазмом удовольствия. Ей так давно, так сильно хотелось, что всё кончилось быстро — едва начавшись. Гермиона уверенно села на кровати и потянулась к юбке, которая на Пэнси ещё была. Её пальцы знали, как устроено женское тело, знали, как правильно его ласкать. Губы нашли губы. Паркинсон вскрикнула, её бёдра конвульсивно сжались. Тогда они упали на кровать, сплетаясь руками, глядя в узоры потолка и лежали так, пока не остыли тела и не выровнялись дыхания. И надо было Гермионе промолчать, но: — А ты… Давно об этом думала? — А ты уверена, что хочешь знать ответ? — Пэнси не улыбалась. Её лицо было спокойно, глаза — почему-то печальны. — Не знаю. Наверное. Что случилось? — Паркинсон села на кровати, поправляя бывшую идеальной причёску и не глядя, впервые за весь день — не глядя на Грейнджер. — И теперь ты попросишь телефон, чтобы позвонить ему. Так что какая разница, давно ли я об этом думала, — Пэнси встала, накинула шёлковый халат, который висел на стуле. Гермионе вдруг стало зябко, она накинула на себя одеяло. — Я никогда не думала, что ты меня… — слов не хватало, — чёрт, я всегда так ревновала его к тебе. Ты всегда была с ним, тебе он доверял. Тебя, наверное, любил. — Любил? — Пэнси хмыкнула. Сквозь её мягкие черты проступала та самая мерзкая Паркинсон, которую Гермиона знала и помнила. Оказалось, эти две Пэнси существовали одновременно в одной девушке, — это же Малфой, дорогая. Больше всего он любит себя, и ты это тоже знаешь. Только всё равно ему позвонишь. Телефон, кстати, в гостиной. А номер ты на память знаешь ещё со школы. Так и сказала: «в гостиной». И Гермиона должна была встать одеться, умыться, уложить волосы, набрать номер, выслушать несколько длинных гудков, а затем — тягучий, низкий голос человека, который был ей мужем. Человека, которому было на неё наплевать. — Я отдала ему кольцо. Выбросила и ушла. Всё кончено, — Пэнси замерла в дверях, обернулась. На её лице застыла уязвимость, как тогда, в школьном туалете, когда Гермиона застала её, целующую девушку. Она ведь тогда и не заметила, как Пэнси скрылась из зала, потому что серебряные волосы Драко были невозможно близко — только протяни руку. И его глаза казались чуточку менее безразличными, чем всегда. Выходит, он не врал, когда говорил, что с Паркинсон у него ничего не было… Мысли пустились вскачь. Их остановило тихое: — И что дальше? Гермиона пожала плечами. Наверное, она впервые в жизни действительно не знала, что дальше. Она встала с кровати, дошла до дивана и стала надевать изрядно помятое платье. На журнальном столике стоял бокал шампанского, и он сделала глоток. Телефон тоже был здесь. Сердце молчало. Пэнси стояла в дверях, угольки её глаз погасли. Тогда Грейнджер обняла себя руками, глянула на Париж за стеклом, на лепестки цветов в вазонах, любовно расставленных по подоконнику. Она сказала: — Закрой окно, дорогая. Здесь холодно.