Кладбищенская малинка

      Я ненавидела просыпаться. Каждый день одно и то же. Был момент, когда проснувшись с утра в выходной по собственной воле, и при том ничто меня не будило, я почувствовала такую боль в голове, будто мой мозг, разбудив меня, расчитывал увидеть какой-нибудь другой прекрасный мир, но снова увидел душную квартиру, в которой чуть что я бросаюсь к компьютеру, пытаясь увернуться от этого бездушья. Он ненавидел этот день так же как и я. Я ненавижу свой дом, потому что в нем тесно и плохо, особенно находясь в нем со своими домочадцами, неустанно орущими друг на друга и преимущественно на меня. Наверное поэтому моя душа всегда тянется к простой деревенской жизни, там где грядки, поля, пруды, луга, и все это залито золотым горячим светом. Я ненавижу лучи солнца, когда они проникают в мою комнату в городе, но я их просто обожаю, когда я наедине с природой в деревянном старом доме. Я ненавижу город, наверное, даже сильнее, чем стихи. Просто ненавижу. Меня тошнит от того, что в этом бездушном городе, в котором по всем законам урбанистики даже земли открытой быть не может, я должна бороться за кроху хлеба, убиваясь в хлам. Я просто хочу пахать землю, сеять, выкапывать, продавать, а после этого заскакивать по пути с огорода в молочную лавку от таких же фермеров как я, брать у них стеклянную банку свежего молока, к которому я не привычна из-за городского, но которое так люблю, брать у них мягкие плюшки посыпанные сахарной пудрой, приходить домой, не запирая за собой калитку забора, забора на котором я еще ребенком каталась со своими подругами постарше, выставлять все купленное мной добро на уличном бардовом столике и подчивать, наслаждаясь щебетанием птиц, приятным теплым ветерком и вездесущей тишине, растворяющейся в теплом дне. Потом пошла бы в дом, включила бы телевизор, где только Россия 1, со своим мерзким Соловьевым, выключила бы, поняв, что ничего интересного там никогда и не было, уйду читать книги вплоть до приготовления ужина. Закрою книгу, выйду к теплому закату и тихому ветру, покачивающему ряд высоких деревьев, видных с другой улицы, пойду к грядкам у дома. Нарву огурцов и свежего салата с редиской, приготовлю все самое простое и вкусное — макароны, может пожарю котлетки или обойдусь сырой сосиской, нарежу крупно огурцы, салат и редиску, брошу их в миску, найду странный майонез в огромной банке и, добавив его в салат, все хорошенько перемешаю. Принесу кипяточную посуду в дом на деревянные подставки, почерневшие от времени, закрою летнюю кухню и дверь в дом от комаров уже слетевшихся на свет от лампочек снаружи. Наложу себе еды и прибегу в малюсенькую комнату, в которой помещается только кровать, кресло, маленький толстый телевизор на мощной табуретке да тоненький шкаф, стоящий вдоль комнаты позади телевизора, в котором, наверное, не лежит ничего кроме пустых пакетиков и волшебной пластиковой коробочки с нитками и иголками. Она всегда спасает и когда заштопать что-то надо и когда в палец занозу засадишь. Прибегу, поставив еду на табуретку почти вплотную к телевизору, ибо места больше и не осталось, как раз к началу моего любимого сериала, с удовольствием и детским трепетом посмотрю две или три серии, случайно завязну в их немного глупых и скучных взаимоотношениях, затем закончу. Уберу грязную посуду на улицу, затем снова стану читать или перебирать семена, как это делала моя бабушка, или, на худой конец, все же, сяду писать книгу. Обязательно бы оборудовала себе подходящее для этого место. Выпью холодной колодезной воды, попутно вылавливая оттуда мошек, налетевших и утонувших там. Я давно перестала испытывать к этому отвращение.       Перед сном, натянув старинную спортивную куртку, которая скрепит хлеще моей зимней, выйду на улицу, сделаю свои дела, а затем посмотрю на небо и подрагивая от холода, но не замечая его буду смотреть на небо с открытым ртом как в первый раз. Каждый раз, когда я вижу это небо я застываю, застываю не в силах оторваться. Я будто отрываюсь от всего мира, когда смотрю в иссиня-черное небо, в котором миллионы белых сияющих точек прямо посередине сливаются в млечный путь. В дали у дома горит свет под навесом, а я смотрю вверх каждый раз чуть не плача от красоты луны, невозможно описать это чувство словами — как сильно я восторженна в такие моменты. Я могу это видеть хоть каждый день, но каждый раз я буду запрокидывать голову вверх и пялиться туда, в эту мрачную высоту, которое дарит мне чувство полета, будто ничего вокруг меня и не существует. Во мне просыпается ребенок каждый раз, когда я возвращаюсь вот так с улицы ночью. Хочется броситься в кустарник, к покосившейся лестнице, ведущей на крышу сарая, разодрать сплетениями хмеля все лицо и руки, но взобраться наверх, на громкую поверхность металлических листов крыши, встать, обхватив себя руками, и, в ночном штиле смотреть в небо, пытаясь до него дотянуться. Нет ничего прекраснее. И только громкий хор лягушек, доносящийся от пруда нарушает благоговейную тишину. Но это ни сколь не раздражает. Ты рад, что ты здесь, ты в этом месте, ты все слышишь, все видишь, ты — одно целое со всем миром.       Вот о чем я мечтаю, вовсе не о хорошей работе или о месте в университете. Я лезу в политику, но не хочу делать это нарочно, я не готова кричать. Я готова слиться с миром, понять все его процессы и закономерности, но я хочу быть наблюдателем, я не хочу лезть в это. Но у меня нет выбора. Я либо живу в мире, за который буду бороться, либо нигде не буду жить. Я так устала. Я хочу читать Хэмингуэя про его острова в океане не в душной комнате, будучи запертой в четырех стенах, чувствуя как все, что вокруг давит на меня, а на улице, на деревянной, пусть и неудобной скамейке, за пластиковым бордовым столом, когда мое освещение будет самым естественным, солнце будет проникать не из окна искуственно и назойливо, а освещать мне путь к чтению и внутреннему покою. Солнце, погрей мои руки, мои ноги, мою широкую грудь, дай мне надежду, что моя жизнь может быть проще, как, например, здесь, на крыше летней кухни, при заходящем солнце, откуда видно все окрестные участки и их зеленую, не меняющуюся из года в год жизнь. Солнце, мое солнце, будь моим проводником в мир грез и радости, будь моим путеводителем к вечному спокойствию. Я надеюсь мои последние секунды я проведу, когда ты будешь ласкать мои щеки и веки, говоря мне, что теперь я могу спокойно заснуть, с любовью омоешь своими лучами мое черствеющее лицо в последние мои секунды. Ты скроешься, проследив за моим упокоением. Ты, Солнце, — мой Бог. Ты, Солнце, мой проводник. Ты, Солнце, подарило мне природу, ту, в которой я растворяюсь, ту что ценю сильнее всего остального. Ты, Солнце, как моя жена, что подарила мне горячо любимого ребенка, который, каким бы он ни был, радостным и ярким или злым и угрюмым, приводит меня в восторг и радость и непомерное счастье, ведь нет ничего для меня важнее этого ребенка. Мы будем вместе всегда. Я проросту папоротником или малинкой на кладбище, где меня, отпев, похоронят. Став удобрять своим мертвым телом землю, что меня породила, я возобновлю круг счастья и процветания, мои кости рассыпятся, а плоть сгниет, давая жизнь самой вкусной кладбищенской малинке.