Будь осторожна

«Чуть не умерла», — так громогласно подумала испугавшаяся Микаса, когда перед её облачным взором промелькнула поистине ужасающая и будоражащая кровь картина: капрала почти что задела широкая пасть неразумного титана, прежде чем тот замертво сгибается в три погибели от острого лезвия клинков мужчины. Слишком непривычно, действительно странно осознавать и понимать, что даже над сильнейшим солдатом человечества постоянно нависает угроза в виде кровавой смерти во время каждой вылазки, каждого боя и просто всегда. Никто не застрахован, но представить, как Леви испускает последний вдох, или как его разрывают на куски — невозможно, да и ещё очень страшно. Невыносимо. Кто угодно, но только не он. Кто угодно мог умереть, не вернуться живым домой, но только не их всегда собранный, точный и моментами хладнокровный Леви. Её Леви. Только сам мужчина об этом никогда и ни за что не узнает, потому что кто она, а кто он. Два разных мира, пусть живут в одном. Две разных планеты, пусть находятся рядом. Подчинённая и капитан. «Тренируйся лучше», — всегда будет слышать от него Микаса, вместо желанного: «Будь осторожна». И как бы девушка не тренировалась лучше, как бы заметно не превосходила других по силе и манёвренности — точек соприкосновения она так и не сможет найти. Будет довольствоваться суровыми взглядами и засматриваться на точёный профиль. Прилежно молчать и в глубине души хотеть смахнуть растрёпанную чёлку волос с его лица. Находиться рядом за высокими, оберегающими их стенами, но так далеко ментально. Будет смотреть на то, как его чуть не убивают, и умирать в эти секунды с ним. — Микаса, берегись! — доносится до неё встревоженный, режущий все девичьи думы голос Кирштайна, и Микаса слишком поздно осознаёт, что газ в её баллонах так внезапно и скоропостижно заканчивается, от чего взлететь выше совсем не получается. Тянет за рычажок, цепляясь тросами за стены домов, но неуклюже теряет равновесие, когда массивная рука изуродованного титана появляется из неоткуда, сбивая ровный полёт. Удар коленями об острую черепицу крыши очень ярко чувствуется при падении, а голова гудит, в глазах до слепоты сверкают звёзды от адской и ужасной боли — вывих ноги обеспечен, если не сломанная коленная чашечка. «Твою мать!» — слышится родной, до трепета сердца любимый голос, а может это всё помутнённый рассудок, и Микаса лишь тешит себя несбыточными мечтами себе же во вред. Кашляет от поднятой пыли, белой штукатурки и краем глаза замечает, как смело Жан ликвидирует того самого титана, обрубая ему и руку, и уродливую голову. Мычит, хватаясь за разорванную, уже окровавленную форму, и лишается дара речи, кислорода в лёгких, когда звук упм бьёт по сознанию, а напряжённый капрал предстаёт перед ней в своём суровом, строгом обличии. Резво присаживается на корточки, осматривает каждый участок пораненного тела и кривится при наличии алых разводов — девушка думает, что в отвращении, а на самом деле от давящего осознания того, что он не успел её поймать. — Стало скучно и решила на этот раз отличиться? — причитает, ругает непонятно за что, старается скрыть своё волнение за эту всегда собранную, сконцентрированную и внимательную Микасу, которая только что чуть не разбилась в щепки. Как и его израненное шрамами и исполосованное рубцами, всевозможными порезами сердце, стоило ему лишь увидеть падающее тело поблизости от врага. — Аккерман, я вопрос задал. Изволь ответить, — она вздрагивает. И встречает взор мужчины. — Никак нет, сэр, — непоколебимо, сквозь сжатые зубы, дабы не показать любое проявление слабости. Ногтями врезается в рыхлую поверхность крыши, язык прикусывая — ладони Леви профессионально, так мастерски и вместе с этим аккуратно обматывают ногу белой повязкой, чтобы хоть на малое количество времени сдержать кровь, пока девушке не оказали медицинскую помощь. — Помилуй Жана, раз себя не жалко, — с усмешкой издевается и туже завязывает узелок, не торопясь руки убирать. — Он бедный аж побелел от страха за тебя. «Как и я», — чуть не срывается с его губ. Она влетела в его жизнь так же неожиданно и сокрушительно, как только что в крышу дома с высоты — с отголосками боли в груди и сознанием того, что им не по пути, когда этот один путь они как раз проходят все вместе. Желание видеть её каждую грёбаную минуту невозможно было обуздать, а волнение за сильного воина растекалось по телу вязкой, тягучей патокой, мешая трезво мыслить. Аккерман и есть тот самый ураган, который снёс в его жизни всё, что только можно было снести. Здравый рассудок, хладнокровие и спокойствие — перечислять можно долго, и вечности не хватит. Также не хватит мужской выдержки видеть её такой. Сильной, смелой, волевой и до неприличия притягательной. Так не должны выглядеть солдаты, рискующие каждый день попасть под удар. Солдаты вообще не должны приковывать взгляд капитанов, дурманить их мысли и поселяться в сердце, в голове, в душе — во всём живом, что только осталось внутри Леви, потерявшего так много. — Если бы не он, я бы сейчас валялась трупом где-нибудь внизу, — отшучивается девушка. Вот она сейчас истязается чёрным юмором на тему собственной смерти, а Леви на полном серьёзе думает о том, как хочет сейчас сорвать всю эту грязную, перепачканную в пыли и штукатурке крыши одежду — ненужную, мешающую. Чтобы прикоснуться, почувствовать, впустить в свою сущность ещё глубже, хотя глубже уже было некуда. Как сильно и отчаянно ему хочется провести губами по каждому шраму, каждой длинной ссадине и синяку на бледном, немного исхудавшем теле — до сжатых кулаков хочется. Грезит о ней по ночам, желая её полностью — и телом, и душой. Без остатка. — Не льсти себе, Аккерман, — произносит сталью в голосе мужчина, от чего мурашки настигают Микасу взбудораженной волной. — Я бы тебя с того света вернул, чтобы самолично прикончить. Когда ей назначают отдых, чтобы реабилитироваться, девушка понуро думает о том, насколько же она может быть бесполезной, если не участвует в бою. Хотя, если брать во внимание исход последней вылазки, оказывается, она и в смертельном противостоянии может быть бесполезной. Эрен при таком разговоре шутил, мол, это всё наспех выдуманный бред сестры, и она просто начинает сходить с ума от нахождения в одних стенах маленькой комнатки, а Армин в этот момент толкал друга в бок локтём, призывая заткнуться и начать уже думать о своих бездумных словах. В любом случае — эти двое вызывали кроткую и нежную улыбку, ведь они наведывали её каждый день. Несколько раз приходил Жан. Потешная Саша с украденным лакомством. Даже Ханджи не раз интересовалась её самочувствием. Заходили все, но не он. — С выздоровлением и возвращением в строй, — дружелюбно ехидничал Конни, когда через пару недель Микаса вернулась в норму, а об увечье напоминала лишь притупляющая боль и малый шрам. «С возвращением на роль летающей жертвы», — подумалось девушке. Очередная вылазка. Очередные смерти ожидали их сегодня. И проверяя работоспособность и надёжность устройства маневрирования, Микаса начинает дрожать в порыве волнения за всех. За всех, и опять не за себя. Так, как и всегда делает. Летит в объятия смерти, чтобы вытащить из них другого — вот она. Сначала думает о других, затем уж и о себе самой. Что раздражает, выводит из себя Леви. Он стучится к ней в комнату ровно три раза, и сердце Микасы пропускает столько же точных ударов. Смотрит на неё с уже привычным осуждением, скрывающим за собой тревогу за её сохранность, стоит ей только распахнуть дверь. И протягивает алый, потрёпанный жизнью шарф, о котором девушка успела позабыть. Задерживается взглядом на ноге, поднимается выше к глазам — утопая — и произносит то самое, такое давно желанное, вызывающее улыбку: — Будь осторожна.