В юбке порхать

      «Я приеду через пару-тройку часиков, цыпа, не скучай»       Цыпа. Он именно цыпа по мнению того чудика, яркий и пушистый миленький цыплёночек, которого чуть сжать и трупик птички уже в ладони, когда-то скуля звонким голоском, умоляя о помощи. Довольно хрупкие животные, но он-то не такой, он пусть и цыпа для кого-то в свои года, но его точно вот так никто просто не сломает. Крепкий здоровяк перед зеркалом, только одно совпадение с цыплёнком жёлтеньким — действительно пушистый. Темные заросли прикрывали широкую грудь и розовые уродливые соски, чуть ниже немного уже член скрывают от глаз посторонних и ненужных, ноги, задница. Абсолютно обнажённый сейчас стоит перед душевой кабиной, рассматривает себя, все свои недочёты и причудливые штрихи на коже. Крупная мужская ладонь касается плеча своего же хозяина, массирует аккуратно, словно впервые видит таких друзей по цеху, но не изучает, а именно рассматривает. Пробует, как новый тортик у тёти Дарины, а у неё они действительно вкусные: не слишком сладкие, сливочное, но вот плечи слишком широкие, через чур крупные, крепкие, не надо никому такого и понимает это он прекрасно как бы странно это не звучало.       Осторожно ногу ставит на мозаику чистого, кристаллического белого цвета, затем вторая стопа образуется, руки тянутся к источнику горячей воды, поворачивает в нужную сторону серебристый переключатель и струи воды не самой чистой ударяют с шипением нежным на бледную кожу. Пятерня уже шарит в темных средней длины волосах, промачивает тщательно, чтоб не пахло перхотью гнусной за километр, чтобы не убежал его Петруша горячо любимый, не разлюбил вдруг из-за этой ерунды.       Общался с Петечкой на протяжении полугода, если не больше, к слову, познакомились в том же VK, друзьями были года два, никогда вживую не виделись, звонили раз в месяц, ссорились раз в два месяца, но это всё чепуха, в таком деле не важны даты и цифры, только чувства, а тюрьма — если не повезёт. Отправляли сообщения эти голубцы моментально, эти идеально нарисованные сердечки красного цвета всплывали каждые минут десять, да, он считал, находил среднее арифметическое, он в школе присутствовал, право, подзабыл некоторые темы, да и годы его школьные не самые лучшие, если вспомнить старшие классы, про студенческую жизнь тоже не помалкивал, но описывал их более мрачно. Рассказывал иногда Петруше, слезы проливая, уста его выдавали в тот момент истошные крики в подушку, умоляли о пощаде, кусали губы бледные, щеки изнутри, сопли прозрачные смешивал с алой страшной субстанцией, да, он боялся крови, как только папаша его фильм показал годов девяностых, где её хоть попой ешь. Петрунчик поддерживал нежными словами, объяснял убедительно как плохо это рыдать, как плохо страдать из-за того, что общество гомофобов и дебилов кругом.       Да, тема заезженная, каждый может пример свой привести, это и скрыть можно, если постараться, а юбку выше колена на талии? В штанах чертовски неудобно, а форму носить школьную надо было в седьмом классе, обязательно, без этого никуда, но неудобно мальчишке, жмет все в паху. Увидел как-то вдруг, какая грация у десятиклассницы популярной, как ее ноги длинные и худые плавно менялись друг с другом, как она плыла по коридорам школы, а если настроение хорошее, то и шалить начнёт, танцевать, пока парни постарше что-то разглядеть за черной тканью пытаются. «Вот оно» — поймал себя на мысли роковой, вот что он действительно хочет — кошачьей походки, мягких движений, грандиозных, чтобы все его одноклассники завидовали. У мамы в шкафу, когда в квартире никого не было, нашел тогда одну похожую юбчонку, даже по размерам подошла, но не по длине, слишком уж низко, надо выше. Рычал под нос, параллельно прыщ на щеке расчёсывая в кровь, начал по комнате бродить так, пытаться задирать в точности как шаловливые девчонки, имитировать все движения и изгибы ног. Как легко в паху, ничего не жмёт, все супер было, до тех пор, пока в школу с юбкой не пришел. Глаза, полные счастья ребяческого, улыбка в тридцать два зуба, танцует даже на переменах, совсем не стесняется чужих осуждений в глазах, разум затуманен, запудрен тем счастьем, той приторной свободой, о которой без умолку так вещают. Человеком себя почувствовал, до тех пор, пока его не схватили за ухо и не потащили в туалет женский. Там пахло вкусно: прокладки ядрёные, дезодорант с алоэ верой, духи сладкие, только вот девчушки его и выгнали, не приняв за своего, а парни, в пылу ярости и негодования, женскую одёжку содрали, повалили на пол прыщавого семиклассника и дикий хохот ударил по перепонкам, дальше другие подбегать начали, так быстро, прям как слезы по щекам раненым этого неумёхи.       «Харитонов в юбке! Харча ты обсосанная! Шлюха!» — слышал тогда отлично, дальше встал и его мама забрала со школы по просьбам преподавателей, которые никак не могли угомонить хулиганьё, ибо чай больно сладок. его успокаивали долго, нежно мама обнимала и целовала своего ненаглядного сыночка, в то время как этот Харитонов сопли вытирал с носа, прижимался к ней сильно, защиту пытаясь найти в этой бездне черной. После этого случая школу менять не стали, не было в этом нужды особой, класс почему-то молчал, не желая никак этот конфуз примечать.       Пете выдать мог все свои детские обиды, доверял ему, как себе самому, ничего не скрывал, схема простая у него довольно: случилось чего — рассказывать сразу, вспомнил страшную историю из жизни — рассказал, во всех красках и смыслах, чтобы понятнее было, сочувствие проявить, огромное сообщение выходило, где все невзгоды описаны, где все соленые слёзы, срывы нервные, пишет всегда руками дрожащими, иначе не посильно такому человеку.       Мысли тошные, как и шампунь клубничный, ярко-красного цвета. Субстанция аккуратно, словно боится коснуться мозаики на полу, спускается вниз линией тонкой по животу, резко пупок приходит в движение, вздымается назад, но шампунь не отпускает, продолжает издеваться над нежным заросшим тельцем.       «Вот это похоти» — прокатывается по ванной комнате шепот, дальше еле воспринимаемое для человеческих ушей хрипение или усмешка, непонятно, улыбка натягивается, ладонь параллельно размазывает это недоразумение, средний палец чуть шествует по темным зарослям, откапывая для себя эрогенные зоны. Мычание срывается с уст, щеки одарены алой краской, пальцы все шествуют по телу. Ловит на мысли, что сейчас нужно действовать как можно быстрее и не отвлекаться, успеет сегодня ещё. Он мыться пришел, а не дрочить, поимейте совесть.       Получаса хватает на все водные процедуры, всплеск небольшой, капли уже на полу, в то время как стопы мокрые медленно бродят, на голове большое полотенце махровое: все оно скрывает, приведение летает, куски кожи начинают выглядывать, задница волосатая усаживается на матрас, телефон в плену ладоней, экран чёрный зеркальный, но шрамы на щеках всегда можно было разглядеть — как и пару лет назад, так и в данную минуту. Телефон даёт о себе понять, что живой, вибрирует коротко, писклявый звук, а перед лицом время белыми цифрами: семь часов вечера и тридцать три минуты.       «Бронька, я еду уже, еду! Не скучай!» — на экране светит, а сам получатель лыбу давит, больно доволен сейчас, несказанно рад, глаза горят ребячьей краской, подпрыгивает вверх от эмоций: верный пёсик дождался. Дождался этого момента, в голове рисовал всеми цветами радуги, как будет нежно расцеловывать личико веснушчатое любимого, как языком будет шарить по его гладкой шее, руками сжимать бедра небритые, улыбаться в лицо и горячо дышать в ухо. Броня поднимается с места, плывет к шкафу, дверца деревянная открывается со скрипом приглушённым, руки длинные перелопачивают вещи. Вытягивается из недр деревянного ящика футболка черная, набрасывает на себя Бронислав торопливо, трусы отыскал — тоже нацепил, дальше потрёпанные шорты пошли пятилетней давности, одевался лениво в последнее время, но сейчас чуть ли шорты не треснули по швам из-за резких движений. Рад, безумно рад, выжидает с нетерпением Петрушу, верный пес всё рисовал в голове, как встречать его будет, и вот этот сладкий момент настал. Эндорфины только двигают телом, прыгает, улыбка и не думает уходить с лица, наркоман, чертов наркоман, только вещество не запрещённое совсем, можно всё ему, можно. Такой порошок точно можно ввести в себя, не прям в вену, но получишь тот ещё экстаз, до дрожи, сердечко выпрыгивать будет, а член набухший пульсировать, ждать разрядки, жаждать разрешения на окончание такого важного процесса. Пот по вискам, слезы счастья в глазах, выгибающееся нетронутая костлявая спина, волосы темные кучерявые в пальцах его, голос пищащий, стоны приглушённые поцелуем мокрым: все это в голове рисуется, играет задорной краской, уже сейчас готов излиться, но терпит Хатико, ждёт, мешает их счастью одно — сраные пробки, мешающие всем подряд. Только одни Бронислав любит — анальные.       Дверь открывается нараспашку, выбегает он из своей квартиры чуть не споткнувшись, перебирает ноги в сторону души родственной своей, помнит ту дверь из бумаги сделанной. Ручка золотая того времени в пальцах ловких, сжимает медленно, не пришло в голову стучаться, забывчивая душа. Из-за этой противной черты характера Бронислав вечно в жопе глубоко и остаётся: кредит оплатить забудет, просрочка и уже другую сумму платишь, он уверен, что если бы записывал каждый пунктик в блокнот, то был бы богаче создателя Макдональдса. Уже пытался заводить такого плана ежедневник, даты выписывал, чеки складывал меж страницами, аккуратно каждую букву выводил, так он пытался избежать неорганизованности и путаницы в собственных записях, всегда с собой таскал, да настолько натаскался, что в автобусе забыл сокровище своё. Такая трагедия, но с ней смирился и пообещал себе, что с помощью автобусов передвигаться больше не станет, воруют у него все на свете, даже такие безобидные вещи.       — Бронислав! — голос зовет его до мурашек приятный, женский, тот самый, который ждал давно ещё. Хозяйка квартиры услышала, что он полчаса дверь открыть не может, ибо задумываться над пустяками не надо никому. На лице Харитонова улыбка сияет, весь такой довольный событиями, прям девочка из аниме с милым идеально прорисованным личиком, скачет, да скачет. Дальше, переступает порог дверной, по ноздрям ударяет запах домашнего мыла, только жёлтые стены и тусклое освещение портит всю атмосферу праздника. Женщина улыбается в ответ, но потом быстренько уединяется на кухне, пару секунд и характерное шипение чайника разносится по квартире.       — Тётя Дарин, такие новости у меня — не сдерживает ребячий визг гость, запрокидывает голову в сторону потолка, где только лампа торчит, вдыхает запах предумышленно, мычание протяжное держится несколько секунд, вот он, покой его истинный.       — Что за новости? — спрашивает она тепло. — Рассказывай-рассказывай, — машет рукой в сторону кухоньки небольшой, а Бронислав за ней. — Чай сейчас налью, а ты начинай!       Харитонов садится за стол, воодушевление накрывает волной морской, сердце выпрыгивает, хочет небрежно разорвать тонкую кожу и уйти восвояси, нога трясётся. Начинает прямо речь, с визжанием весёлым:       — Ко мне Петруша едет! Представляешь, сегодня будет уже у меня! Боже-боже! — тут он запинается, поворачивает голову в сторону стены, в голове прокручивая всю красоту лица своего любимого человека: темные кудри, глаза болотные, увязнул Бронислав в них давно, не отпускают до сих пор, соски его круглые, молодые, розовенькие, съел бы, но боль ненавидит всем сердцем. Он слышал пару историй о том, как парень молодой в пылу страсти и сексуального возбуждения просто-напросто отгрыз сосок у девушки. Страху было столько, скорую вызывали, а шалун сразу с ней все контакты удалил, не хотел больше сексом заниматься с человеком, которому вот так больно сделал. БДСМ — дело не для каждого, боль это плохо и ничего больше в глазах Бронислава.       — Тот самый? — в руках кружка уже с чаем, несет женщина в сторону кухонного стола. — Которого ты всегда солнцем называл?       Божечки, конечно же тот самый! Тот, которого так Бронислав любит и простит любой проступок Петруши, любит, дорожит так сильно, что и в голове не было мысли отпускать это чудо, он здесь, прямо в сердце въелся, пришили нитками прочными, помнит отлично какие сообщения ему отправлял и как они играли в вирт. У Пети не было времени расписывать все так красочно и ярко, в то время как его оппонент каждое слово пытался заменить красивым синонимом. Например, когда Бронислав старался расписывать пошлый и глубокий минет, то не мог придумать ничего лучше — «лизать», но позже в интернете нашел дивную альтернативу, так и написал: «Вылизал аккуратно головку, сжал твои сексуальные ноги» Пусть дело не совсем взрослое, пусть так делают только самые пошлые люди в мире, но до чего же это возбуждающе, когда любимый тебе человек пишет, что очень хочет присунуть член по самые гланды! Занимались таким не часто, чтоб желаемое это дело было, чтоб эрекция приходила в разы быстрее.       Она садится напротив своего друга, параллельно протягивая напиток горячий. Мужчина его берёт, выдавив торопливо: «спасибо», отпивает немного, не переставая улыбаться.       Редко когда вы можете увидеть такое счастье на лице Бронислава Юрьевича — по натуре человек хмурый, рычит постоянно, ругается, ничем ни хуже старой бабушки на лавке, много раз к соседям стучался в трусах одних, те ему открывали, но готовы были задавить как клопа, за то, что тот мешает проводить так их весело время. Диалог стоит всегда сухой и недолгий: «Вы когда-нибудь перестанете пить это дерьмо?» — всегда встречает так лица опухшие соседей Харитонов, ему в ответ мычат еле внятно: «Не-ет, если хотите, може-ете к нам зайти, Бро-оня, мы вас угощаем» А он пьёт только по праздникам, и не до алкогольного отравления, как те, осторожен с такими горячими напитками, так любящие обжигать нежные глотки глупеньких детишек. Помнит, как в четырнадцать лет на вечеринку такого плана сходил: запах ядовитого спирта повсюду, девочки и мальчики смеются, блюют параллельно, вазы бьют чьи-то, помнит фигурки там были из стекла, разноцветные: коровки, птички, котята, лягушки. Стоят они дорого, но Роня тогда своровал одну — это был воробушек с грудкой странного цвета, больше напоминающая пиво, клювик янтарный, хвостик тёмно-коричневый, а лампы длинные и хрупкие. До сих пор где-то этот воробушек стоит на полке как трофей, напоминание небольшое, что пить — дело ужасное.       — Это больше в разы чем солнце, — выносит из себя Бронислав, отпивая ещё немного из кружки. Горячий напиток так бодрит, но параллельно убаюкивает своими нотками душистого бергамота, приятно обжигает язык, необычное сочетание, но всем почему-то так нравится.       — Он идеален во всём, — тараторит Бронислав. — умный, красивый, всегда его мнение как нельзя правильное, такие фотографии иногда скидывает! Он красивый слишком, ревную! — визжит в страсти, глаза голубые огнём горят не здравым, руки трясутся в предвкушении, а кроватка уже готова, до того как купаться идти ходил успел расстелил бельё новое, выбирал вчера, в магазине торчал часа два, остановился на белом, с бабочками голубыми. Одеяло на месте, планирует спать с ним лечь этой ночью, а дальше как пойдёт уже: устроят перепихон грандиозный или в туалете успеют, а может и два варианта разом, к чему мелочиться?       — Ты с людьми из интернета поаккуратнее, хрен знает, что у них в голове твориться, — щёлочки глаз сужаются у тёти Дарины, не доверяет будто этому Петруше, но её отношение к этому человеку очень даже обоснованное, как не был влюблён её друг — Бронислав, она всегда считала, что этот Петруша насмехается над несчастным человеком, ибо отвечал всегда коротко на сообщения, словно плевать совершенно на партнёра, которого уже вот так просто из бездны не вытащить. Горячо влюбился, по самые уши, разум обволакивает розовая пелена, ничего не поймет, все простит этот гость своему парню, все обиды и слова грязные. Это-то и как раз-таки напрягает. Сейчас манипуляция — дело популярное, большинство и сами не понимают, что именно этим занимаются, а столько бед и слез приносит.       — Нет-нет! Петрушка не такой! Он очень честный!       — Дело твоё, конечно, но твой выбор, я считаю, не самый лучший, — в задумчивости говорит та, забирая песочное печенье со стола. — Смотри мне, потом рыдать будешь, — откусывает, жуёт немного, говорит не так разборчиво, как прежде: — Аккуратнее… — дальше глаза карие распахиваются широко у неё, мычит с диким осознанием: — Кстати, как дела обстоят с «Превращением»? Не передумал ещё?       Под этим термином можно подразумевать все что угодно, чёткого понятия в голове Бронислав правильно сформулировать не смог бы, пусть очень близко к нему находится. В пару метров, и он идёт к этому, никак не сворачивая с этой дорожки, длинною в десять лет точно, если не больше. Услышав такого плана вопрос, иной от разговора бы наверняка смутился, переспросил пять раз об этом «превращении», но тот всё прекрасно понимает, даже слишком ясно. Переспрашивать это было бы глупостью и неуважением к тёте Дарине, которая так сильно за него переживает и трясётся.       — Нет, не передумал, — в смущении выдавливает из себя честный ответ, опускает медленно взгляд в сторону блюдца с песочным печеньем и понимает, что если он не остановится, то будет раздолблен в крошки, в точности как эти сладости. Кости, мышцы, лоскуты его бледной кожи — всё аккуратно разрежут, а что ножу не поддаётся — раздробят молотом. Было бы понятнее, если бы насилием таким занимался другой человек, но никак не он сам. Иногда ловит себя на мысли, что своих помыслов не понимает до конца, задумывается: что ему это даст? Будут ли его вообще уважать, зная, каким он был прежде и что с ним сейчас? С помощью этого превращения процесс разложения в недрах организма происходит в разы быстрее, все могло быть в тонусе, никто не беспокоился бы за него, если не тётя Дарина. Превращение — дело болезненное, он физически может пройти это в комфорте, но для этого нужны деньги, кое-как хватающих на проезд на том же автобусе.       — Сними футболку, — строго вдруг выдаёт женщина, пока Бронислав прячет взгляд, разглядывая все прелести линолеума, как его ровненько положили, и следов невидно, сплошное полотно, нетронутое как семилетняя девочка всеми видами похоти.       Он не отнекивается от просьбы странной вовсе, дело привычное, всем нужно доказывать какой ты хороший или ужасный человек. Душу раздирает дьявольский зной, аккуратно так, по маленьким кусочкам, каждую девственную жилку разрежет к чертям собачьим, к лёгким приступил, воздуха не хватало, щёки становятся красными, взгляд пустой, а пол всё ещё красивый. Пальцы край футболки ловко перебирают, ткань беспощадно растягивают, а толк-то пропал вовсе.       — Ну?       Голос весьма требовательный, еще пару минут дебилизма и сама точно разденет до гола, он-то эту барышню прекрасно знает, с ней шутки плохи, всегда даст по голове, если ей что-то вдруг не понравится или наглец не услышит её приказа. Много раз такое проворачивала: и раздевала несчастного за непослушание, почти как мать родная, но не целовала нежно, а ругала, параллельно спиртом обрабатывая раны все. Брови хмурит Роня, приподнимает немного краешек черный, только пупок стало видно, как вдруг чужие ногти ярко-голубые проходятся по талии мужчины, футболку задирают чуть выше сосков, а щеки вспыхнули мигом красным, руки дрожат немного, ругаться будет тётя Дарина, точно, не надо было вчера выводить все эмоции туда. Женская нежная рука проходится по шрамам, а затем касается порезов посвежее, людей всегда привлекали свежие продукты: что овощи, что новости. Бронислав такой умный, зелёнкой замазал, отчаянно думая, что никто не увидит.       — Когда?       — Сегодня ночью, — понимает всё с полуслова, губы разжёвывает, привкус железа на языке уже, перенервничал-перенервничал, это точно, на лице написано. К слову, тётушка пока даже слишком спокойна, хорошее настроение или некое понимание всей ситуации со стороны мировоззрения иного?       Взгляд опускается в сторону живота: белесые шрамы, линии красные в сантиметров десять, квадраты аккуратно вычерчены острым лезвием, где-то он смог содрать небольшой лоскуток бледной кожи, черная джутовая верёвка идеально вписывалась во всю эту картину, она четко обволакивала талию, чуть выше тазовой кости, все как надо, пусть давила сильно, но уже дело вошло в привычку, поэтому не так страшно. Рука Бронислава проходится по дьявольской «косичке», отводит в сторону небольшой промежуток, чтоб рассмотрели все, как плохо физически издеваться над собой, след ярко-красный так и давит по глазным яблокам, не щадит никого. Заставила экспозиция заговорить тётушку:       — Опять эта блядь! — быстро и небрежно развязывает этот ненавистный шнурок, но не получается — слишком туго, ищет по всей кухне нож, полки с грохотом трясутся, дверцы сейчас отвалятся, но Дарина берет инструмент кухонный, режет аккуратно эту верёвку, пока Бронислав заново дышать учиться — слишком большой поток воздуха поступил после «освобождения».       Как увидишь такую картину маслом, так в дрожь бросает любого абсолютно, превращение забирает многое, но потом своя чистая прибыль придет, это точно. Он станет человеком любимым всеми, а не только Петра, станет счастливым обладателем уважения в мире, больше не получит громких возражений в свою сторону, станет слабой хрупкой вазой, которую все так любят и ценят. Бронислав обязательно станет тем идеализированным существом без операции, без лишних морок с врачами, зачем это? Выпуклые белесые полосы на коже, некоторые красные, другие засохшие, но одна ровная линия украшала этот лес — от того шнурка. Красная аккуратная полоса на талии, настолько привык к этой черной верёвочке, что забыл вовсе как без неё раньше обходился. Бронислав вдыхает в себя жадно воздух, берет в руках эту «блядь», крутит в руках, говоря надменно, со взглядом важным, но до чего же жадным:       — Это единственный способ моего превращения, — поворачивает голову в сторону тетушки, которая уже достала зеленку и агрессивно начала замазывать все безобразие. Харитонов шипеть стал, но дёрнуться не смел, понимал прекрасно эту женщину и все её переживания. Если не сделает этого — ночами спать не будет, ночью бродит будет в поисках умиротворения. Живот в зеленке — было больше похоже на человека, который ветрянкой заболел, только почему-то на талии все невзгоды нарисовались, а не по всему телу.       — Более никак.       Действительно никак. Верёвка — вот его спасение, ключ ко всем сундукам и дверям, его персональный Роял-флеш, он в выигрыше, сорвёт огромный джекпот, все на него обратят внимание, он станет нужным, мир нуждаться будет в нём, только потерпеть надо, раны не заживут, но они ничего не стоят.       — Идиот! Самый настоящий! — вспыхивает огонь в глазах карих тётушки, хмурится так, что морщины видны. — Это самоубийство! Есть операция по смене пола, чего тебе стоит подождать и заработать?       — Нет, это не самоубийство, а «превращение».       Превращение всегда ему нравилось, да и в русском лексиконе это звучит более мелодичнее, чем то же «самоубийство». Этим словом и книгу назвали даже, до чего же оно многогранное, гибкое как мокрая глина, эту субстанцию можно растягивать как угодно: вправо — думая что это уничтожение нутра, влево оттягиваешь — экономия денег, больно, да, но терпишь. Вот Бронислав отдался полностью левой стороне, уверяя всех своих родных и близких ему людей, что ничего страшного не произойдёт и в помине. «Шрамы не заживут, но любим буду» — его фраза, которую очень любит говорить в свое оправдание, естественно, это никого не останавливает, но объяснять, что люди, когда-то занявшись «грязью» сейчас лишь страдают и пытаются восстановить своё изуродованное тело — это бесполезно. Бронислав стоит на векторе и никогда с него не сойдёт, достигнет своей цели, чтоб его никто не смел судить за то, что он в юбке ходит, теперь всем станет стыдно, а Роня обзаведётся свободой и безмятежностью мыслей. Это его жизненная цель, навсегда засевшая в дурной голове.       — Шрамы не заживу…       — Но любим буду! — резко перебивает его тётушка, ладонью с силой пройдясь по тёмной макушке Бронислава, негромкий, глуховатый шлепок, дальше характерное хрипение: «Больно».       — А резать себя тебе не больно?       Чувствовал боль только в начале своего пути, да и не от порезов даже, а от ударов ботинками по голове. Получал заслуженно, ибо в шестнадцать лет забегать в женские раздевалки, юбки искать и мерить, прыгая ещё как дурачок — непристойно для ученика девятого класса довольно-таки приличной школы. Девочки тогда очень возмущались по этому поводу, жаловались часто, что у них юбки пропадают, деньги им выплачивали за вещи потерянные, пока Бронислав довольствовался небольшой коллекцией. Родители не то чтобы были богатыми, но жили в столице, в центре и в квартире за кругленькую сумму. Пусть маленькая, но главное, что кухня и туалет был, с остальными потребностями можно разобраться и без вмешательства чужих людей.       — Не чувствую уже, говорил несколько раз, а ты меня не слушаешь, — упрекает вдруг её Харитонов, теперь сам хмурится, та заканчивает зеленой краской по телу рисовать, футболка уже было хотела на место возвращаться, как вдруг рука чужая её резко задирает так высоко, что вдруг темно перед глазами становится, а груди холодно.       — И тут уже успел! — удивляется она, ещё один подзатыльник прилетает, но уже гость молчит и просто терпит, понял, что больше не пойдёт к ней, если раны свежие не сольются со старыми, нет.       Соски изуродованы, резал не раз, думал, что более круглыми выйдут, круги кровавые умудрился вырезать вокруг них, причём, почти идеальные, действовал аккуратно, неужто, по линейке и циркулю? Делал такие шрамы и порезы давно ещё, лет с двадцати, когда не смог больше терпеть это грязное угнетение со стороны: девушек возвышали всегда, говорили, что это хрупкие белые лилии, которых так просто не добьёшься. Каждому человеку хочется чтоб замечали его чуть, но Бронислав решил действовать более извращённым способом достижения своей цели.       Он прекрасно помнит как сделал первый роковой мазок на своей нежной и девственной коже, в подростковом возрасте даже такого не было, когда каждый второй о ноже успеет подумать и как хорошо было бы сдохнуть, умереть не было никогда целью у него, а лишь измениться радикально. Не то что сейчас такой ерундой маяться, селфхармом тут и не пахнет, но так похоже со стороны в его тридцать четыре сраных года. Тридцать четыре года, взрослый мужик, у некоторых уже семья нарисовалась, в то время как сам общался с единственной нормальной, по его мнению, женщиной — сорокалетняя вдова Дарина Владимировна.       Помнит, как на день рождения пришел один, с помощью своей подружки-однокурсницы, которая как раз его и пригласила на такое мероприятие. Это было нечто похожее на девичник, они все стояли в юбчонках одного цвета, кофточках, вырядились и на Роню нацепили абсолютно тоже самое ради забавы. В такой компании только трансгендера не хватало, да и веселее так. Другой бы отнекивался, сбежал из этого проклятого места, но этот сам натягивал на себя юбку, радостно потом в ней плясал. Девушки пусть и хихикали за его спиной, но розовая пелена накрыла так его разум, что он и не слышал вовсе их смешков. Музыка играла, популярная того времени — 2007 год на дворе: Полина Гагарина, Linkin Park и его «Shadow of the day» громко разносились всем до черта знакомые мелодии и строки, а Броня прыгал с девчатами, казалось бы, мечта любого русского пацана — оказаться в обществе среди красавиц, но на тот момент он как раз таки и понял, что с девочками встречаться особо не хотел, да и успехом не пользовался особо, вот грудь накаченная и попа небритая — это то ещё удовольствие! Ненароком разговор завязался на тему парней и любовных отношений, он и рассказал им всё, что только думает о сильном поле. Блондинка одна высокая даже спросила: «В кровать с этим? Фу, нет, слышала, что девушка у него очень недовольная. А так красивый, да.» Они долго спорили на эту тему, но пришли к выводу, что каждый смотрит на то что хочет и руки друг другу мысленно пожали.       Только потом один бойфренд припёрся, да начал выступать, мол, какого хрена у вас, девочек, трансгендер затерялся. Они-то пытались защищать мальчишку, но все равно пришлось переодеваться и домой идти. Таких слов Бронислав ещё и за всю жизнь не слышал: «Грязная шлюха!» Его назвали шлюхой, то есть, девочкой посчитали, не всё потеряно! Праздник, конечно, закончился у него раньше, чем планировалось, но ради такого! «Шлю-юха» — протягивал восторженно на всю улицу совсем молоденький Харитонов, что бабушки соседские стали о нем все шушукаться, да шушукаться и строить свои теории. Он тогда в ванной заперся надолго: взял лезвие, талию начал им поправлять, проводил прямо, не дрожал, бояться было нечего, да и крови было не так много, может, потому что ранений было всего-навсего пять?       — Ты меня слышишь?! — вдруг резкий голос отдёргивает Бронислава из своих чертогов, вздрагивает, за сердечко хватается, а перед лицом уже злое лицо тётушки, готовая в любой момент прибить такого говнюка как он, но в кармане завибрировало. Рука мужская шарит по шортам потрёпанным, вынимает телефон небольшой совсем, а там на аватарке кучеряшки известные, в улыбке весёлой расплывается. Пётр, его любимый Пётр позвонил, вспомнил о нём, скучает, ждет, едет! Да-да!       — Ало, Петруш! — взвизгивает страдалец любви, прислоняет к уху телефон, губу покусывает, щеки краснеют, а глаза горят по-ребячьи. Не стоится ему спокойно, обязательно надо стопой выбивать по полу ритм простой. Стучит, стучит, а тётя молчит пока, край футболки опускает, с жадностью смотрит на друга, интересно ей всё: как у кого дела, кто с кем трахается, какие беды у соседей-наркоманов. Женщина с детства любопытная, за это и получала по попе ремнём, а что ей? Просто сидеть и смотреть, как жук по борщевикам лазает, а потом падает бесследно? Любила до черта насекомых маленьких и беспомощных, милые создания, но их всегда ей жаль было, хрупкие лапки не выдерживают своего веса и пропадают в гуще травы бесследно, она прямиком в те заросли и пошла спасать друга в свои двенадцать лет, как увидели все в каком она состоянии пришла, её дедушка мигом стал искать лекарства для исправления ожогов сильных на кожице. Её отругали потом за это, что в заросли борщевиков полезла, но Дарина осталась при своём мнении — спасать надо было обязательно. «Петруша, Петруша, да…» — голос мужской на другом конце провода заставляет трепетать желудок, все внутренности сворачиваются в тонкую мясистую трубочку, сейчас точно крылья отрастут и полетит надолго в небеса.       — Когда приедешь?! — не держит своих эмоций совершенно, не может не нарадоваться.       «Полчаса, идиотские пробки, но ты там готовься, я раздеру тебя в клочья, цыпа»       Бронислав так нервничать начинает после этой реплики из динамика в телефоне, что от ногтя, растущий когда-то на среднем пальце вдруг больше походит на Уральские горы, зубчатые все, неидеально ровные, разгрыз, жертва невроза. Телефон в карман кидает, берет кружку и допивает залпом сладкий чай холодный, поласкает торопливо, словно Петр уже сейчас в его квартире стоит голый и ждет ночки бурной. Боится Роня сделать всё через жопу, руки трясутся, что кружка улетает в раковину с глухим стуком.       — Не переживай ты сильно, всё пройдёт, вы отлично проведёте время вместе, все как надо, — убаюкивать решила несчастного пса Хатико, как только заметила дрожь в конечностях, потом начала улыбаться уже сама. — Позови его куда-нибудь, в кино, в кафе, по парку погулять, придумай что-нибудь! Меня вот, помню, в мои двадцать сводили на батуты, я так вымоталась, что этот Ваня отвез меня к себе и спал со мной, обнимая. Наверняка, специально так сделал, гадёныш! — она смеётся искренне, считая, что рассказывать забавные истории из жизни — лучший глицин, который мог только врач прописать.       Смешок с уст сорвался мужских, уверенней чувствует себя на минуту ровно, пока кружка добиралась до своего места назначения — полки. Руки за спиной, потирает вспотевшие ладони пальцем большим, утешить пытается себя, пусть и не произошло ничего, это как перед сессией, где преподаватель — старый пень, помешавшийся на своём никому не нужном предмете ещё с рождения, это тот человек, который самый дорогой коньяк не примет, а только ваши знания, где вы деревяшка та ещё. Свидания были, конечно, у него, но не настолько хорошими, чтоб делиться советами.       — Да я не нервничаю особо, мне бы убраться надо в квартире, срач редкостный, — насмехается сам над собой, потом двигается прямиком к выходу, осознав, что сделать нужно это как можно быстрее, открывает дверь, параллельно бросая: «Пока», но за плечо рука чужая дёргает назад, останавливает, испугался Бронислав, что аж охнул от столь неожиданного сюрприза.       — Потом расскажешь, как всё прошло, договорились? — тихо выдаёт хозяйка квартиры, осторожно разминает ключицу ребенка ненаглядного.       — Да-да! — сразу получает ответ Дарина, пока тот уже успел выбежать из квартиры, снова небрежно выдавив из горла: «Пока» Нетронутые лёгкие связываются в крепкий мясистый узел, оставляя Харитонова без кислорода напрочь, вдыхает жадно его, пока бежит к себе, глаза бегают по коридорам, ватные ноги не слушаются своего обладателя, сердце отдаётся в бешенный ритм, голова кружится, тошнота даже свою затею даёт далеко не приятную. Входит, с грохотом дверь закрывается, он яростно бродит по комнате, подбирая параллельно весь мусор: упаковки от фастфуда, использованные бумажные платки, даже буклет нашел с парикмахерской, где все плюшки расписаны. Когда-то понадобится, но явно не сейчас, другое на данный момент важно! Все это дело выкидывает в мусорное ведро, вещи в шкаф, пылесосит уже, полы теперь моет.       Минут тридцать проходит, а Роня только смог более менее выдохнуть, если не больше. Всё спокойно, все хорошо, нервничал пока ещё, но влюблённость доказывает свою правоту и заставляет обнимать подружку мягкую, которую с пола и подобрал. В голове играют мысли шальные с Петрушой. Глаза слипаются, тело слушаться не желает и просто-напросто плюхается на идеально застеленную постель, голова вдруг тяжелой становится, мычит, дышит в подушку ртом, успокоиться пытается, но усталость — дева коварная, зевает широко, через минуту уже храп доносится.       Так и спит на протяжении часа.       Скрип дверных петель доносится от входа в квартиру, стемнело давно на улице, свет только в коридоре горел, не более. Одна нога ступает в берлогу чужую, на лице незнакомца улыбка довольно дружелюбная, свою задницу родную спящую задницу встретил, которая храпела, как медведь.       — Цып, я приехал, — шепчет парень его, усаживается на постель чужую, а Бронислав не чувствует даже как матрас проваливается. Рука небольшая проходит медленно по чужим волосам, гладит аккуратно своего возлюбленного. Если проснётся Харитонов — отлично, а так придётся ждать, пока наспится хренов пёс и радостно встретит своего хозяина. Петр предпочитает сделать хитрее в разы — ложиться рядом, прямо в одежде, голову кучерявую кладет на подушку, где другая уже устроилась, не перестаёт улыбаться, так все хорошо и идеально, что обязательно этот милый момент запечатлит в памяти, не просто надолго, а навсегда.