I see your true colours

             

~ ~ ~

                    Чонин сначала замечает пролетевший мимо него лист прежде, чем слышит недовольный крик, вынимая один наушник. Пам, лежащий у его ног, вместо прогулки, и ухом не ведёт, когда как сам Чонин решает обернуться в сторону на шум. Он сужает глаза и склоняет голову в интересе, совсем, как должен был бы делать его пёс. Но тот лениво развалился под вовсе не греющим, слабым утренним солнцем, прижимаясь щекой к прохладной траве, и сонно смотрел на неспокойную воду в городской реке. Чонин убирает в карман и второй наушник и прислушивается.       — Сложно им, чёрт подери! Сложно…мозга нет, вот и сложно! Продажные… Он вздрагивает, когда до его ушей доносится мат, и невольно вжимает голову в плечи. По всей прогулочной дорожке разлетаются листы с печатным текстом, пока светловолосый мужчина в кремовом пальто выдёргивает их сразу по несколько из папки, пытаясь утопить в реке. Сонное состояние Чонина мгновенно растворяется в утреннем воздухе, потому что просыпается любопытство и желание узнать, что же такое там пытался утопить в воде незнакомец? Правда вместе с любопытством, просыпается и страх от слишком уж вспыльчивого чужого поведения.       — Вы ещё пожалеете все! — кричит мужчина, бросая в воду последние листки и перегибась через хлипкое ограждение слишком сильно. — Вы обо мне ещё услышите! Наконец, Пам, вероятно уставший от шума, поднимает голову с травы и недовольно лает в сторону мужчины, но тот будто и не слышит его. Швыряет в воду и папку тоже, отправляя вдогонку нелестные ругательства. Он всё ещё не заметил Чонина и Пама, а потому, Чонин решает быстренько убраться с лавки, чтобы не попасть не дай бог под горячую руку. Только не рассчитывает, что у его собаки совершенно иные планы.       — Пам, нет! — шипит Чонин. Но Пам уже срывается с места и несётся в сторону, утягивая Чонина следом за привязанный к запястью поводок. Вообще, Пам никогда не был тренированным псом, попавший в руки Чонина лишь потому, что оказался бракованным в помёте из-за своей красивой белой грудки посреди угольно-чёрной короткой шерсти. Он жил, как любой другой домашний пёс с трёхразовыми прогулками, сытным питанием и безграничной любовью. А потому, Чонин откровенно удивлён, что Паму взбрело в голову вдруг спасти незнакомца, который в его глазах, вероятно, пытался броситься в воду вслед за листками. Крепкие челюсти сжимаются на подоле кремового пальто, а мужчина вскрикивает вдруг, резко отталкиваясь от чугунных прутьев и с ужасом в глазах оборачиваясь на Чонина, у которого в глазах не меньше испуга.       — Простите, он… Пам! — кричит Чонин, присаживаясь на корточки и хлопая пса по заднице.       — Не думал заняться воспитанием собаки? — огрызается мужчина, дёргая на себя пальто. Пам же, удостоверившийся, что никто не собирается топиться, спокойно отпускает его, облизываясь, и отходит за ноги Чонина, делая вид, что его тут и вовсе нет.       — Он ещё маленький. И не тренирован, — виновато произносит Чонин. — Простите. Просто он подумал…       — Было бы там чем в такой маленькой башке, — рыкает незнакомец, одёргивая пальто и вешая на плечо планшетку.       — Он не специально. У Чонина обида горит в груди за ребёнка. Паму всего полгода и он обычно вёл себя хорошо и дружелюбно со всеми, а тут вот вообще показал бы себя, как герой, если бы дело действительно коснулось самоубийства. Паму и так досталось оказаться бракованным и не нужным, и хорошо, что Чонин вовремя успел его забрать. А тут вот ещё и обижают дополнительно какие-то неадекватные негодяи рано по утру.       — Намордник ему купи. Полезно будет, — продолжает колоться мужчина. Чонин бы посоветовал ему того же, но слишком хорошо воспитан, а потому, просто сжимает челюсти и собирается уже уйти, как вдруг слышит тихое: — Ладно, извини, я…не должен был. Чонин останавливается, успевая сделать всего шаг, и склоняет голову с лёгким прищуром глядя на незнакомца, что трёт ладонью лоб. Пам тоже оказывается растерян таким поведением родителя и начинает переводить взгляд глаз-пуговок с одного на другого.       — Я не спал двое суток и…мне срочно нужен кофе. И с кем-нибудь нормально поговорить.       — Позвоните друзьям, — хмуро отзывается Чонин.- Не обязательно срываться на прохожих, если у вас проблемы.       — Извини, правда. Это было самое паршивое утро за последние…пару лет? Давай я куплю тебе кофе? В качестве извинения.       — Спасибо, но не нужно, — мотает головой Чонин. — Да и нам с Памом нужно уже домой.       — Да, чёрт, — вздыхает мужчина, зачёсывая светлые, длинные волосы со лба. — Ты прав. Какой-то хам вдруг зовёт тебя выпить кофе, — он усмехается разбито. — Звучит по-идиотски. Извини ещё раз. И ты, — кивает он Паму, что резко приподнимает ушки, — тоже извини. Пам?       — Да.       — Извини, Пам. Возможно, однажды ты правда кого-то спасёшь. Он поджимает губы, неловко взмахивает рукой и оборачивается, чтобы уйти. Чонин так за всё это время и не увидел даже его глаз, потому что незнакоец прятал взгляд, но по дрогнувшему голосу, ему кажется, что они влажные от подступивших слёз. На часах едва ли восемь утра, вокруг ни души, хоть погода в середине сентября ещё приятно тёплая и свежая, а этот мужчина, утопивший какие-то листки, вот в таком вот разрозненном состоянии удаляется неизвестно куда. Чёрт бы побрал воспитание Чонина, но ему вдруг становится его жаль и хочется чем-то всё-таки помочь.       — Подождите! — окликает он, замечая, как широкие плечи под кремовым пальто вздрагивают. — Можете подождать меня здесь на лавке? Я только отведу Пама домой и…могу выпить с вами кофе? Когда к нему оборачиваются, он в самом деле замечает в уголках прикрытых глаз капельки слёз, но чужие губы расползаются в ломанной, благодарной улыбке.       — Спасибо. Чонин кивает и подгоняет Пама, что всё ещё оборачивается на мужчину, домой. Они идут спешно, и весь путь до общежития Чонин раздумывает над тем, чтобы обмануть. Пока мужчина сидел бы у воды, он успокаивался бы, перестал злиться, возможно, сам бы пошёл пить кофе и забыл вообще о Чонине. Но совесть, подгонявшая мысли о том, что они возможно ещё не раз там у реки встретятся, заставляла Чонина вернуться. Он каждое утро и по вечерам гуляет с Памом в том месте и будет крайне неловко вновь столкнуться лицом к лицу с незнакомцем, зная, что он его обманул. Да ещё и в такой момент, когда человеку, кажется, и впрямь нужна была помощь. Хотя бы словесная.       — Будь хорошим мальчиком, Пам-а, — чешет пса за ухом Чонин, когда заводит его домой. — Возможно, мы правда сможем помочь этому мужчине. И ты поступил, как герой. Я горжусь тобой, — улыбается он, целуя малыша меж ушек. Перед уходом Чонин проверяет воду и корм, берёт с собой кошелёк, который обычно никогда не собирал с собой на прогулки, и, тяжко вздыхая, выходит из комнаты, запирая дверь. Он замечает светловолосого на той же лавочке, но уже курящим. Тонкие покрасневшие пальцы крепко держат сигарету, пока пепел опадает ему под ноги, а задумчивый взгляд упирается в воду, что постепенно начинает серебриться из-за выглядывающих лучей солнца. Чонин, медленно приближаясь к нему, наконец, хотя бы разглядывает внешность, до которой не было дела из-за внезапной перепалки. Предполагает, что на вид этому «мужчине», скорее всего, едва ли двадцать пять. Сейчас, когда он не хмурится и не злится, выглядит вполне молодо, но всё же старше самого Чонина, которому едва стукнуло девятнадцать. У него уставшее, но миловидное лицо. И что же такое могло расстроить его настолько, что он позволил себе сорваться на прохожего и тем более безобидного щенка?       — Курить вредно, — брякает Чонин, подходя к лавочке. Слышит усмешку.       — Жить в целом вредно, — ворчит незнакомец, затягиваясь, а после протягивая другую руку, что до этого теплилась в кармане пальто. — Хёнджин.       — Чонин, — ворчит тот, пожимая руку и снова пряча свои в бомбере.       — Какой кофе пьёшь?       — Латте карамельный. Или тыквенный, если сезон.       — Ещё не сезон, — тянет Хёнджин, сужая глаза на становящееся всё ярче солнце. — Латте. Не любишь вкус настоящего кофе?       — Типа американо?       — Типа.       — Горьковато, — морщится Чонин. — Под настроение. Хёнджин вновь усмехается, качая головой, тушит сигарету об угол мусорки и кидает туда окурок, поднимаясь с лавочки и цепляя с собой планшетку.       — У меня сейчас как раз такое настроение. Идём? Я поискал в интернете, тут есть пара кофеен. Чонин кивает и следует за ним, поражаясь тому, как разительно поменялся даже тон голоса Хёнджина. Не то, что стал спокойнее, скорее более уставший, слегка бесцветный и тихий. Он осматривает чуть сгорбившиеся плечи, немного ленивую походку и то, как глубже начинает дышать Хёнджин, пока они покидают дорожку вокруг реки, выходя на уже прилично пополнившуюся людьми улицу.       — Почти никогда не выхожу из дома в такую рань, — говорит вдруг Хёнджин. — Хотя «в такую рань» можно стереть.       — Почему?       — Дома слишком интересно, — фырчит он. — Не хватает времени на прогулки. Постоянно занят работой. Иногда настолько, что на сон времени даже нет. Как эти дни, например.       — Ого. И что это за работа такая? Чонину, как студенту, не были чужды бессонные ночи, затворничество дома, до тех пор, пока в его жизни не появился Пам, требующий внимания и прогулок. Спать по ночам пришлось научиться, учёбой заниматься в параллель с прогулками, а улицу видеть не только дважды в день, ходя в университет. Но это скорее было плюсами, нежели минусами. Пам привнёс в жизнь Чонина — эту самую жизнь. Свежий воздух, эмоции, отдых. Любовь к драгоценному существу, вдали от дома.       — Посмеёшься, наверное, ведь это не работа, — морщится Хёнджин, переходя дорогу, как только загорается зелёный. — Но я — писатель.       — Серьёзно? — распахивает глаза Чонин, даже запинаясь на бордюре.       — Серьёзнее некуда.       — Уа, — выдыхает он поражённо. — Никогда не встречал писателей. И это…не то, что это сложно назвать работой. Но это ведь огромный труд.       — Иногда даже совершенно неоправданный. Припечатывает Хёнджин, дёргая на себя дверь с весёлыми колокольчиками и заходя в помещение. Кофейня, в которую они зашли, крохотная, почти безлюдная, только-только открывшаяся, судя по времени работы. Чонин сразу же высматривает один из столиков у дальней стены, под большим раскинувшимся цветком.       — Ты голоден? — уточняет Хёнджин, доставая карту и отмахиваясь от кошелька Чонина. — Я всё же виноват. Позволь угостить.       — Не голоден, — вздыхает Чонин, глядя на свои деньги. — Только кофе.       — Латте? — хмыкает Хёнджин. — С карамелью?       — Он самый.       — Займи пока столик. Скидывая с себя бомбер и вешая его на вешалку рядом, Чонин садится на стул и упирается взглядом в спину Хёнджина. Он не заметил, как они перешли на «ты», зато заметил, что они не называют друг друга по именам, неловко. Ещё более неловко думать о том, что если по этим самым именам обращаться, придётся называть Хёнджина «хённим». Чонина передёргивает и он даже радуется внутренне, что они пока избегают имён.       — Обычно, я не такой агрессивный, — прыскает смешком Хёнджин, ставя перед Чонином его латте и американо с сендвичем на своей стороне. — Как минимум потому, что стараюсь не пересекаться с людьми. Во благо всех. Но…сегодня было совершенно поганое утро.       — У каждого такое бывает, — пожимает плечами Чонин, накрывая руками стакан.       — Но не каждый ругается с прохожими? Да, вышло дерьмово.       — Ого, писатели употребляют брань в повседневной жизни? — фырчит он. Хёнджин закатывает глаза, усаживаясь напротив.       — Если я писатель, не значит, что девица из высшего общества. Да и…вдруг я пишу порно? Откуда ты знаешь? У Чонина от этого мгновенно загораются кончики ушей и к скулам подбирается жар. Он опускает глаза на жёлтую крышку стаканчика, а Хёнджин посмеивается над такой реакцией.       — Так то, что ты топил в реке утром, твоя рукопись? — уточняет он тихо. В кофейне где-то на фоне играет спокойная музыка, кажется, какие-то баллады о неразделённой любви.       — Она самая, — кивает Хёнджин, откусывая щедрый кусок от сэндвича и продолжая с набитым ртом: — Боже, я ведь и не ел два дня…       — Зачем ты утопил её?       — Потому, что издательство отказало мне, — просто бубнит Хёнджин, наслаждаясь едой с жадностью. — Мол, для запроса современного общества, текст слишком сложен, стиль трудночитаемый, смысл чересчур глубокий, замудрёный. А им нужно что-то лёгкое, сопливое, про любовь и розовые цветочки, а не переосмысление жизненного пути героем. И ещё, — поднимает измазанный в соусе палец Хёнджин, — обязательно с хорошим концом! А то как же, продажи могут упасть и все будут в убытке. А меня тошнит от такого, понимаешь? В жизни эти самые хорошие концы, по пальцам пересчитать. Я за правду. Грубую, гадкую, голую. Но честность никому не упёрлась в этом мире. Никто не любит смотреть правде в глаза. Чонин не успевает подобрать каких-то слов, потому, что, глотнув кофе, Хёнджин продолжает:       — Раньше я только и делал, что пытался подстроиться под эти «стандарты». Писал что-то, что любит большинство, но при этом от души. Например, если любовный роман, то обязательно с долгими терзаниями и становлением героя, но старался чередовать хэппи энды, чтобы не тошнило от каждой своей работы. И всё шло…ну, неплохо. Я публиковался только в интернете, на платных ресурсах, потому, что пытался копить на самиздат. Многим нравилось моё творчество и…я просто подумал: почему не рискнуть? Плюнуть на всё и написать что-то, что уж совсем будет только моим и для меня? Тяжёлую историю с неясной любовной линией, реальными трудностями, через которые проходит и без того сломанный человек. Просто, понимаешь, историю из жизни простого человека? Три года, у меня ушло на это три чёртовых года. А сегодня, когда я пришёл в издательство, когда я смог, наконец, накопить достаточно… — Хёнджин разбито усмехается, прикладываясь губами к краю стаканчика. — Мне отказали. Он замолкает. Песня в кофейне сменяется одна на другую, а у Чонина в груди тоже тихо, как и за их столиком. Хёнджин молча продолжает есть, опустив глаза. А Чонин пытается осознать всё услышанное. Хёнджин был прав, ему нужно было выговориться, и он сделал это. И, возможно, Чонину нужно было его также просто выслушать, но у него внутри тишина вдруг постепенно начинает закручиваться в торнадо из несправедливости, обиды за чужой труд и желания хоть как-то помочь и что-то исправить. Он понимает, что это не в его силах, но ведь что-то он может сделать, ведь так? Хоть что-то…       — Эта рукопись есть в электронном варианте? — с комом в горле произносит он.       — Ага, — бубнит Хёнджин, доедая сэндвич. — А что?       — Могу я прочесть? Кусок явно застревает у него в горле, и Хёнджин запивает кофе, промаргиваясь и поднимая на Чонина удивлённый взгляд. Хотя, если честно, Чонину кажется, что он смотрит на него, как на идиота, но…       — Ты носишь линзы? — внезапно произносит Хёнджин. И Чонин даже теряется от резкой смены темы.       — Нет, — мотает он головой. — У меня гетерохромия.       — Красиво, — мычит Хёнджин, открыто рассматривая глаза Чонина, что тот даже боится закрыть, не моргая и позволяя разглядывать. — Никогда не писал о подобном.       — Так я могу прочесть рукопись? Хёнджин поджимает губы и складывает пальцы в замок, опуская на них подбородок. Буравит потяжелвшим взглядом лицо Чонина, будто выискивает что-то. А после, цыкает языком и мотает головой, вновь беря в руки стаканчик кофе.       — Тебе это не нужно. Да и я планирую удалить её.       — Отправь мне и удали? — не отступает Чонин, подбираясь весь. — К тому же, один кофе не извинит тебя за то, что ты оскорбил моего щенка. А вот возможность прочесть рукопись… Хёнджин вдруг беззвучно смеётся, откидываясь спиной на стул и склоняя голову.       — Грязно играешь.       — Какая разница, если ты всё равно её удалишь? У тебя будет хотя бы один читатель. Уже…это уже не будет ощущаться, как три года, проведённых впустую. Разве нет?       — Звучит слишком логично, — хмыкает Хёнджин, а после, лезет в свою планшетку, доставая блокнот и ручку, и отдаёт их Чонину. — Напиши свои имейл. Так и быть, пришлю к вечеру, как высплюсь. Скрывая улыбку, Чонин мгновенно хватает ручку и пишет свой адрес, подталкивая блокнот обратно по столешнице.       — Как только я прочту, я сразу же… Чонин хмурится, слыша мелодию входящего звонка. Выуживая мобильный из кармана джинсов, он смотрит на имя одногруппника, после на время, и охает, принимая звонок.       — Хисын, я уже на пути! — вскрикивает он в трубку, резко подрываясь со стула под заинтересованным взглядом Хёнджина.       — Я отмазал тебя на первой паре, — вздыхает Хисын. — Но успей хотя бы ко второй.       — Я уже лечу! Скоро буду! Чонин наспех накидывает бомбер, едва не забывая кофе, и посылает Хёнджину извиняющуюся улыбку.       — Совсем забыл, что сегодня к первой паре.       — Это я отвлёк тебя. Извини, — поднимает ладони Хёнджин.       — Как только прочту, — напоминает Чонин, заставляя того усмехнуться.       — Хорошего дня тебе, Чонин. И спасибо.       — Тебе спасибо! — поднимает Чонин стаканчик с кофе и уносится из кофейни так быстро, как только может.              

~ ~ ~

                    К вечеру, Чонин едва тащит себя в общагу, получив от соседа утешающее сообщение о том, что он погулял днём с Памом и теперь они вместе отсыпаются. Он всегда удивлялся тому, как Бомгю мог прогуливать по несколько недель в университете, пропадая на квартире парня, но при этом не проседать в учёбе и каждый раз удачно сдавать экзамены? Но, пока это помогало ему не оставлять Пама одного, Чонин радовался такому везению соседа. Он вваливается в комнату, включая свет и в самом деле застаёт Бомгю и Пама, спящих в обнимку на одной кровати. Он беззвучно смеётся, скидывая с себя кроссовки и бомбер, и тихо проходит в комнату, замечая лишь, как Пам едва дёргает ухом, но после снова начинает громко сопеть прямо в шею соседа. Сегодняшние пары отняли у Чонина, кажется, все жизненные силы, и он, заваливаясь на свою кровать с ноутбуком, желает только одного: посмотреть какой-нибудь бессмысленный ролик, выпить коробку шоколадного молока, выгулять на последие остатки энергии Пама перед ночным сном, и завалиться без задних ног до самого утра. Только вот, едва он открывает крышку ноутбука и загружает браузеры, одна из вкладок звенит новым уведомлением, привлекая внимание. И мгновенно бросая Чонина в холодный пот, а после в жар, заставляя сердце биться чаще. В папке со входящими сообщениями в его почте, последним и непрочитанным светится письмо от Хёнджина с забавным названием: «пока ты читаешь это, ты забудешь за что хотел меня простить». Чонин усмехается, открывая письмо и желая уже скачать файл, но натыкается на в самом деле письмо. «Ну, привет, Ян Чонин. Удивительно, как много информации можно получить из одного лишь адреса электронной почты, если фамилия и год рождения в нём настоящие. Тебе повезло, что в рукописи нет ограничений по возрасту, потому что, когда я узнал, что тебе 19…чёрт, ребёнок, тебе 19! Йа, в кафе ты выглядел куда старше… В общем, во вложении рукопись и, раз уж я это сделал, рискнул и послал её тебе, знай: ты — правда единственный человек, кроме редактора того тупого издательства, который будет это читать. Так что, не сочти за наглость, но, кроме прощения, я рассчитываю на твой отзыв об этом. Или вроде того. Заранее спасибо. И не забывай проь домашку, ребёнок. =)» Хихикая, Чонин бросает взгляд на имейл самого Хёнджина, и смешок тут же превращается в задушенный кашель. Потому, что если цифры там не лгут тоже, Хёнджину — двадцать девять. Между ними целых десять лет разницы, которые, к слову, не ощущались вовсе. И Хёнджин, в общем-то, на свой возраст не выглядел в кафе тоже. Неловкость окутывает Чонина с головы до ног, но его успокаивает хотя бы то, что они больше не увидятся. Да, он отправит отзыв, как только прочтёт, но…это и всё? Им нет смысла больше пересекаться, это будет путь в один конец, и он надеется, что путь интересный, когда открывает рукопись. И, удивительно, но так и происходит. Чонин проглатывает сразу две коробки шоколадного молока, успевает выгулять сонного Пама, не отрываясь от телефона, на который тоже скачал рукопись. Кажется, сходит с ума, потому, что не замчает, как на часах светится пять утра, а он только завершает чтение, откидывая от себя телефон и уставляясь в потолок остекленевшим взглядом покрасневших глаз. Эта рукопись…он до сих пор ощущает мурашки от реальности истории. И тем более не понимает, как Хёнджину в ней могли отказать? Такое, как ему кажется, нужно отдавать в большое кино. О таком нужно снимать самые прекрасные, тяжёлые картины, которые потом соберут кучу наград. Такое: обычная, неприкрытая и серая жизнь каждого второго человека. Где-то со взлётами, где-то с влюблённостями, где-то с жуткими падениями и мыслями о том, что завтра уже не наступит, да и нужно ли оно? Чонин ещё с полчаса переваривает всё, что бурлит в нём после прочтения. А после, затаскивая ослабевшими руками на колени ноутбук, пишет Хёнджину самый огромный отзыв, который только может существовать, отправляя его уже после шести утра и буквально падая без чувств на подушку. В этот день, он впервые за долгое время, прпоускает все пары подряд, и даже утреннюю прогулку с Памом, на которую выходит Бомгю, давая, наконец, соседу отоспаться.              

~ ~ ~

                    Просыпается Чонин резко, с громким вдохом, словно воскресая, и садясь на кровати, когда тишину комнаты нарушает тихий звонок очередного уведомления. Он тяжело дышит и потирает лицо ладонями, оглядывая комнату и не находя нигде Бомгю, зато находя Пама, который с довольным урчанием грыз на полу свою игрушечную кость. Часы показывали двенадцать дня, и Чонин, скулит, опадая обратно на подушки. И хмурясь от шелеста бумаги, что неприятно впивается в щёку. «Пам накормлен и выгулян. Чем мы кормим его, что его дерьма так много, Чон-и? Это разве нормально? В любом случае, меня не будет до вечера. Надеюсь, ты смог выспаться, потому, что когда мы встали, ты выглядел, как труп. В холодильнике твой любимый латте и онигири из круглосуточного. Целую, Бом!» Сонно и благодарно улыбаясь, Чонин откидывает записку. Как ни крути, а с соседом ему просто сказочно повезло.       — Пам-а? — хрипловато зовёт он, хлопая по кровати. — Привет? Но щенок и ухом не ведёт, вгрызаясь лишь в кость сильнее и придерживая её плотными лапами. Чонин фырчит на это, осторожно перекладываясь на живот и подтягивая с тумбочки ноутбук, явно заботливо убранный туда Бомгю. И замирает, вспоминая, отчего проснулся. В этот раз, он не так быстро открывает письмо от Хёнджина. А, когда всё же делает это, не сдерживается от улыбки, ползущей на лицо. «Чёрт, ты…ты действительно это прочёл. Поверить не могу. Мы можем встретиться ещё раз в том же кафе? Мне необходимо обсудить с тобой всё вживую, после такого огромного отзыва. Ты буквально…пожалуйста? Мне очень нужно поговорить об этом. Если ты, конечно, не против…» У Чонина внутри всё переворачивается и голодный желудок, кажется, тоже. Он и не думал о том, что они снова увидятся. Он не думал, что Хёнджин ответит ему. А теперь вот, перед его глазами светилось приглашение увидеться и обсудить рукопись. В нём борется столько смешанных чувств, но побеждает прежде всего радость. Потому, что Хёнджин тоже прочёл его отзыв. Он не написал ему скупое «спасибо», не проигнорировал. Чонин всё же смог сделать что-то хорошее для него и…если обсуждение рукописи подарит Хёнджину ещё хоть немного поддержки…пусть так. Пары всё равно пропущены, у Чонина всё равно ещё осталось много вопросов, которые он и не думал, что сможет задать Хёнджину. Он ещ немного мешкает, но в итоге отправляет короткое: «Только за. Через час буду на месте.» Он собирается так быстро, что едва не пропускает чистку зубов, надевает кофту задом наперёд и вместо мобильного хватает со стола маленький блокнот, чертыхаясь. Он чувствует как гулко стучит сердце и списывает все на то, что он просто мало и неправильно спал, заснув аж после шести утра, а ещё на предвкушение разговора с автором. Ему правда понравилась рукопись и длиннющий отзыв об этом говорил, но обсуждать все детали вот так, один на один с создателем, всё равно было волнительно. Пусть Чонин и знал, что этот самый создатель, обычный мужчина, обругавший его ещё какие-то сутки назад. Накидывая бомбер, Чонин вдруг замирает в дверях и смотрит на время.       — Пам? — окликает он щенка, что теперь, наконец, отрывается от своей косточки, вскидывая голову. — Гулять? Чонин снимает с крючка у двери его поводок, и Пам бросает свою игрушку, тут же галопом несясь к родителю.       — Конечно, гулять, — усмехается Чонин, оглаживая мягкую макушку и нацепляя на ошейник щенка поводок. — Только постарайся сегодня не рычать на того, кем мы встретимся, хорошо? Он будет вести себя прилично. Я надеюсь. Паму правда, Чонин уверен, до лампочки было, с кем они там встречаются, ведь на улице куда больше всего интересного, чем какой-то незнакомец, накричавший на него. Но Чонин всё равно волновался, какой будет их встреча. Насколько хорошая память у собак? И как в действительности себя при нём будет вести Хёнджин? Но реальность внезапно радует Чонина тем, что Пам смело обнюхивает брюки Хёнджина, пока тот, приседая на корточки, тянет к нему широкую ладонь и даёт обнюхать её тоже.       — Вообще, я люблю собак, — фырчит Хёнджин. — И ты очень милый, Пам.       — Вау, — тянет Чонин. — Ты запомнил его имя.       — Я думаю, мы оба друг друга ещё долго не забудем, — усмехается Хёнджин, почёсывая довольного Пама за ухом. — Полагаю, в кафе мы не пойдём? Нас с ним не пустят.       — Можем взять кофе с собой и пойти к реке? Погода сегодня позволяет. И так они и делают. Пока Чонин и Пам ожидают на улице, Хёнджин берёт кофе навынос, снова отказывая младшему в оплате, как благодарность за прочтение рукописи. А после, неспешно бредут к той самой лавочке, с которой Чонин вчера увидел гибель печатной версии. Всё обсуждение занимает у них добрых два часа, за которые Пам успевает набегаться вокруг, подрать жухлую траву, дважды справить нужду, а в итоге просто заснуть в ногах Чонина. Два часа, которые пролетают для Чонина, как один миг, пока он в красках рассказывает Хёнджину о своих впечатлениях, а тот также бурно отвечает, поражаясь схожести их мыслей. Тому, что хоть кто-то понял весь нехитрый замысел его «сложной» работы. Он улыбается облегчённо, когда они заканчивают и опирается локтем о спинку скамьи, едва закуривая.       — Я рад, что есть хоть кто-то, с кем я смог всё обсудить, — выдыхает он с дымом в сторону и кусает губы.       — Но почему бы не выложить рукопись на тот ресурс, где твои читатели? Они ведь поддерживают тебя.       — Не в обиду им, и хорошо, что они не слышат, но… — Хёнджин мотает головой. — Я боюсь, что они тоже не поймут. Не великого замысла, его там нет, но…не поймут то, что я хотел донести. Скажут, как тот редактор, что слишком сложно, слишком мрачно. Будут просить переписать концовку. Я не хочу больше разочаровываться этой работой. И твой отзыв — то, что было нужно. Знаешь, как пластырь на открытую рану? Он её не залечит, но хотя бы больше она не разрастётся. Постепенно сама затянется. Голос Хёнджина стихает, он снова прикладывается губами к сигарете и делает затяжку. А Чонину за него так горько. Ведь наверняка среди всех его читателей, окажется хотя бы парочка, кто сможет оценить и поддержать также, как и он сам это сейчас сделал. Хёнджину бы чуть больше уверенности и веры в себя и своих поклонников. Хёнджину бы побольше пофигизма и любви к себе и своему детищу. Ведь, сколько бы Чонин или его читатели не говорили ему хороших слов, в итоге только его собственное — конечно. Только его собственное признание сможет дать силу идти дальше и не опускать руки.       — Ты слишком предвзят к ним, — задумчиво ворчит Чонин, делая глоток давно остывшего кофе. — Наверняка найдутся те, кто сможет достойно поддержать тебя. Они ведь столько лет с тобой не просто так.       — И за столько лет слишом многое изменилось. Они ждут чего-то от меня, знают, что я что-то писал. Но…       — Ты просто боишься, да? Хёнджин лишь на секунду одаривает его вопросительным взглядом, но снова отворачивает голову, продолжая медленно курить.       — Что время и силы, которые ты потратил, не окупятся эмоционально? Что…они не примут это настолько, насколько это могло бы заделать в тебе дыру от потраченного? На это Хёнджин усмехается уголком губ и качает головой.       — Для ребёнка ты слишком проницателен и умён.       — А ты для такого взрослого слишком недооцениваешь себя и боишься.       — Ауч, — хмыкает Хёнджин, туша сигарету о мусорку.       — Но возраст — цифры, а? — вздыхает Чонин. — Пока я не увидел твой имейл, я думал, что тебе около двадцати пяти. И я…знаешь, я не чувствую такой уж огромной разницы между нами.       — Это комплимент? — смеётся вдруг Хёнджин. Чонин даже подвисает слегка, впервые за эти двое суток видя, как широко растягиваются полные губы и щурятся карие глаза. — Типа, это ты такой умный не по возрасту или я такой глупый для взрослого?       — Считай, что всё в одном, — встряхивает головой Чонин. — Но ты ведь понял, о чём я.       — Может и понял.       — Это что-то…мы просто вдруг поняли друг друга где-то на другом уровне. И это выше возраста. Это что-то…о душе?       — Неужели ты из тех, кого впечатляют рассказы о соулмейтах? — прыскает смешком Хёнджин.       — Никогда, — фырчит презрительно Чонин. — В эту глупость я как раз никогда не верил.       — Даже, если рассматривать это просто, как милый троп в рассказах?       — Ну… — поводит он плечами. -Не знаю. Я старался не читать о таком. Слишком…сказочно? Если хочешь. Ты вот за естетсвенность и голую правду. При чём тут соулмейты? Это для тех, кому нужны хэппи энды.       — Поверь, я в своё время знакомился со многими работами по этой теме. И там далеко не у всех есть хэппи энд. Любую тему, в общем-то, можно выкрутить в такую драму, что плакать устанешь.       — Всё равно. Соулмейты…нет. В жизни всё куда сложнее. Но Хёнджин вдруг впивается в него заинтересованным взглядом чуть суженных глаз и прикусывает нижнюю губу.       — А всё же? Представь, что это дерьмо существует? Какой из миров тебе бы пришёлся по душе?       — Боже, да я даже думать об этом не хочу, — скулит Чонин, морщась.       — Ну, давай же! — подначивает Хёнджин. — Вдруг, ты дашь мне идею для очередной рукописи? Тяжело вздыхая, Чонин сдаётся и пытается припомнить хоть что-то из этой мути, что ещё осталась его в голове с подростковых времён.       — Цвета? — на пробу произносит он. — Знаешь, когда мир чёрно-белый, но, встречая соулмейта, всё обретает краски. Это самое безбашенное из всего, что я читал, и самое неестественное. Так что да, пожалуй оно. Это то, что ты никогда не встретишь в жизни. И это интересно. Хоть сколько-то. Да и, — он фырчит, указывая на свои глаза. — С моей гетерохромией смотрелось бы забавно. Представь, мой соулмейт думает, что у меня они примерно одинаковые, а потом оказывается, что один карий, а другой зелёный.       — Это был бы джек-пот для твоего соулмейта, — хмыкает Хёнджин. — Это смотрится очень красиво, правда. Чонин невольно заливается краской и неопределённо пожимает плечами, отворачивая голову и глядя на потихоньку заходящее над водой солнце.       — Интересная тема, ты прав. Напоминает песню Холзи.       — Не слишком грустный пример? — удивлённо оборачивается Чонин.       — Каков твой?       — Тэмин? Эта песня куда более яркая и приятная. И не такая печальная. Хёнджин подпирает голову рукой, что уложил на спинку скамьи, устремляется взглядом теперь на воду тоже. А потом вдруг начинает мурчать её себе под нос, из-за чего у Чонина вырывается поражённый выдох. Он слушает, как Хёнджин сначала мычит её тихонько, а после чуть слышно напевает уже текст, едва размыкая губы. Он смотрит на ровный профиль, подсвеченную заходящим солнцем кожу, светлые волосы до подбородка, что легонько треплет ветер. И с тянущим чувством в сердце подмечает, что это их действительно последняя встреча, что подходит к концу. Ещё, возможно, час-другой, и они расстанутся навсегда, потому, что рукопись окончена, обсуждение её тоже. А больше общих тем у них и нет. И быть не может. И да, у Чонина есть одногруппник Хисын, с которым он иногда проводит время. У него есть сосед Бомгю, который и вовсе послан ему небесами за какие-то заслуги. И да, у него есть Пам. Он не обделён общением и вниманием, но почему-то за эти два дня с Хёнджином, его паззл будто собрался до конца. Словно именно его ему не хватало. Этих странных разговоров про соулмейтов, этих подколов о возрасте, этого мягкого голоса, мурчащего одну из его любимых песен. И изучающего взгляда, замирающего на его разноцветных глазах. И это так странно, но Чонину так не хочется расставаться…       — Как думаешь, — вдруг обрывает сво пение Хёнджин, тихо произнося: — Это очень эгоистично, что теперь мне интересно твоё мнение и на другие мои рассказы? И Чонин также тихо смеётся, качая головой. Не веря в то, что его мысли будто были прочитаны. Что Хёнджин и впрямь сказал это, сам думал об этом. И, как знать, может он тоже просто не хочет отпускать Чонина?       — Вовсе нет, — отвечает он. — К тому же, мне самому интересно, что есть у тебя ещё в писательском арсенале. А то вдруг, ты прислал мне свой единственный шедевр, а на остальное и взглянуть стыдно? На это Хёнджин вскрикивает и лупит его от души по плечу, но начинает смеяться тоже. И этот звук западает в сердце Чонина слишком глубоко.       — Я пришлю тебе один сегодня вечером, — обещает он, успокаиваясь.       — О чём?       — Пока не знаю, — пожимает он плечами. — Выберу, как вернусь домой. А тебе будет сюрприз. Разве так не интереснее?       — Я всё равно не знаю, о чём ты обычно пишешь. Так что, наверное, это честно, — согласно кивает Чонин.       — И, если ты не против…я бы, может, сделал это с каждой уже написанной работой? Мы могли бы встречаться раз в неделю, обсуждать, как сегодня. Я не слишком мешал бы твоей учёбе и…       — Я согласен, — выпаливает Чонин, чувствуя, как заходится галопом сердце. Хёнджин мягко улыбается ему в ответ.       — Это точно не слишком?       — Слишком необычно, ты имеешь в виду?       — И это тоже, — усмехается Хёнджин.       — Это так. Но это…в хорошем смысле. Не тривиально, знаешь? На этом они и прощаются, расходясь по разным сторонам. Чонин уносит разморённого сввежим воздухом и сном Пама домой, оставаясь там в ожидании письма от Хёнджина. А вечером, всё в те же восемь часов, он открывает, наконец, латте и онигири, что принёс ему Бомгю, и утопает в новом рассказе Хёнджина.              

~ ~ ~

                    На чтение и обсуждение всех рассказов Хёнджина, у них уходит ровно восемь недель. Каждые выходные они встречаются на том же месте и пускаются в обсуждение, начиная с кофейни, в которой неизменно завтракают, и заканчивая наблюдением за уже мёрзлой речной водой. В такие дни Паму достаются в няньки Бомгю и его парень, а Чонин словно попадает в совершенно другой мир, не замечая вокруг ничего, кроме лучащихся карих глаз, собранных в низкий хвост светлых волос и розовых губ, улыбающихя ему счастливо. Он узнаёт, что Хёнджин постепенно со своим писательством остался без друзей, но это был его выбор. Личная жизнь, социальная жизнь, всё осталось позади, потому, что мало кто может смириться с человеком рядом, который всегда выберет сутки писать в затворничестве, нежели встретиться с кем-то. И он отчасти рад, что не стал никому обузой, но отчасти это подрывает его, особенно в дни, когда он ни с кем не может обсудить повороты в сюжете работы, которая ещё не опубликованы и о которой читатели не должны знать. И публикация рукописи помогла бы ему пережить одиночество чуть легче. Чонин же с улыбкой заверяет его, что его рукопись, как минимум, познакомила их. А это уже большой прорыв в его затворничестве. Хёнджин же узнал, что у Чонина есть два друга, родители в родном городе и тяжёлая учёба, которой он старается уделять время. Сперва извиняется, что это самое время у него отнимает, а после смеётся вдруг звонко и говорит, что ему ни капли не жаль. И он не жалеет, что они видятся раз в неделю. И что это очень освежило его жизнь. Чонин улыбается в ответ, кивая. Потому, что не только жизнь Хёнджина освежила их встреча.       — Значит, сегодня Пам с твоим соседом? — они плетутся нога за ногу, несмотря на щедро валящий декабрьский снег, медленно подходя к той самой лавочке, что теперь засыпана и сверкает серебром под ярким светом фонаря.       — Да, — кивает Чонин. — У него сегодня целых две няньки. Он в любви.       — Жаль, — чуть куксится Хёнджин. — Я успел привыкнуть к малышу.       — Думаю, он к тебе тоже. В прошлый раз он едва не сбил тебя с ног, — посмеивается Чонин, вспоминая, как Пам почти сорвался с поводка, завидев вдалеке высокую фигуру в кремовом пальто. Они останавливаются, вставая напротив друг друга и оба как-то тяжко вздыхают.       — На твоих волосах так явно видны снежинки, — фырчит Хёнджин, протягивая руку и снимая пару снежинок с чёрных прядей.       — Чего не скажешь о тебе, — кивает на него Чонин. — Всё почти слилось. Зато на ресницах смотрится неплохо. Ты словно из сказки. Их улыбки вдруг постепенно сползают с лиц. Хёнджин ещё раз вздыхает, тихо произнося то, отчего у Чонина замирает сердце:       — Это был последний рассказ.       — О… — Чонин сникает окончательно, опуская взгляд. — Время так пролетело.       — Да уж, — слабо усмехается Хёнджин. — Зима впервые наступила так незаметно для меня. Чонин все ещё смотрит вниз, боясь поднять глаза и показать то, как в них застыли предательские слёзы прощания, и видит как Хёнджин вдруг становится совсем вплотную к нему. А затем, вздрагивает, застывая и чувствуя, как щеки касается горячая ладонь. Хёнджин осторожно приподнимает его лицо и смотрит прямо в глаза, не моргая и совсем не слышно шепча:       — Могу я…? Чонин только кивает коротко, не в силах оторвать взгляда от приближающегося к его лиц Хёндижна. Чувствует, как сердце в грудной клетке с ума сходит, колотясь, словно бешеное. А, когда их губы соединяются в совсем легком прикосновении, Чонин и вовсе крепко хажмуривается и хватается за полы кремового пальто, не то боясь упасть, не то боясь, что всё это сон. Не реальность. И вот-вот исчезнет. Но Хёнджин лишь подаётся вперёд, переводя холодные ладони на шею Чонина под шарфом и целует увереннее. Ледянит огненную кожу прикосновением, остужая бурлящую кровь, но воспламеняя её вновь нежностью поцелуя и мягкостью губ. Чонину кажется, что проходит вечность, прежде чем Хёнджин медленно отстраняется и произносит с лёгкой улыбкой:       — Это была последняя рукопись из тех, что я выложил. Но за эти восемь недель…с ума сойти, но я никогда не писал так быстро…есть ещё одна. И ты должен быть первым, кто прочтёт её.       — Что? — изумлённо выдыхает в его губы Чонин. — Ты писал всё это время? Но я думал у тебя кризис или…       — И я так думал, — пожимает плечами Хёнджин, нежно оглаживая пальцами шею Чонина. — Пока мой мир не обрёл краски после встречи с тобой. Чонин фырчит, морща нос.       — Говоришь так, словно мы в той пресловутой вселенной с соулмейтами.       — В одной из параллельных так точно, — хмыкает Хёнджин. А затем склоняется к Чонину, чтобы поцеловать его вновь. И вечером, закутываясь на кровати в плед и прижимая к себе Пама, Чонин понимает, о чём ему говорил Хёнджин, когда начинает читать его новую рукопись о двух незнакомцах, неожиданно встретившихся ранним утром на берегу реки. И обретших все краски мира после первого поцелуя.