Rosenrot

Ида стояла, наклонившись вперёд и ухватившись руками за собственные лодыжки, и пыталась не потерять равновесие. Она не знала, почему на щеках выступил легкий румянец — то ли из-за стыда, то ли из-за неудобной позы. Фон Оберштейн стоял прямо перед девушкой и почти с безразличием смотрел на неё. Ее лицо было на уровне его паха, ее плотно сомкнутые губы от ткани брюк отделяло ничтожно малое расстояние, а глаза ее выжидательно смотрели на него. Румянец на щеках придавал ей шарму. Генрих обхватил ладонью ее лицо, чуть приподнял подбородок вверх. Ида не отвела глаз и не закрыла. Тогда он хмыкнул, отпустил ее лицо и почти ласково провёл пальцами по кудрям. За малым не запустил пальцы глубже и не сжал волосы в кулаке. Отпустив волосы, он обошёл ее по кругу, внимательно разглядывая со всех сторон, взял что-то со стола, затем остановился позади неё и провёл ладонью по ягодице. На удивление Иды, ладонь у него была тёплая, немного шершавая, но мягкая и вполне человеческая — не такого она ожидала от палача, который перебил сотни людей в бараках этими самыми руками. Тут же в воздухе коротко свистнул короткий офицерский хлыст, которым мужчина замахнулся, а затем опустился на ягодицы Иды. Та, не выдержав, вскрикнула, дернулась от неожиданности, но осталась твёрдо стоять на ногах. Она понимала, что падать или распрямляться ей категорически нельзя. Оставалось только терпеть. Место удара горело, но не сильно — всё-таки поначалу он явно сдерживал себя и бил даже не вполсилы, а ещё слабее. Можно сказать, он даже жалел ее, но жалел из практичности — просто знал, что не стоит спешить, если он хочет растянуть удовольствие подольше. Следом на кожу опустились ещё два удара. Иде инстинктивно хотелось сжаться, закрыться, спрятать от него тело, но она знала, что не может этого сделать, иначе будет только хуже — наверняка свяжет ее так, чтобы она вообще не могла двигаться. Поэтому приходилось впиваться ногтями в лодыжки и закусывать нижнюю губу. Генрих молча порол ее, нанося хлесткие и точные удары. Бил так, чтобы на ее коже оставались бледно-розовые следы, без крови. Его забавляло, как розовевшие расплывчатыми пятнами ягодицы вздрагивали и чуть сжимались каждый раз, когда он ударял. Когда вся ее кожа порозовела, он ударил чуть сильнее, и Ида подавилась воздухом. Теперь на коже остался яркий отпечаток стека, с красноватым очертанием. Это понравилось фон Оберштейну и он продолжил вновь наносить удары плетью, каждый раз прикладывая чуть больше силы, чем в прошлый раз. Наконец он дал ей немного времени на передышку. Судорожно дыша, с предательски краснеющими щеками и стоявшими в глазах слезами Берг видела, как он снова обходит ее по кругу и с внимательным взглядом маньяка рассматривает ее. Стеком он легко поигрывал в руках. Опять остановился в шаге от ее лица. Ида закрыла глаза, по щеке скользнула слеза. Тогда мужчина провёл стеком по ее груди, царапнул им соски, чем вырвал из ее горла тихий и недовольный всхлип, и усмехнулся. На слёзы не повелся или же считал их прекрасным атрибутом к ее покрасневшим щекам и не менее покрасневшему заду, а потому не стал их стирать. Генрих снова отошёл назад, его шаги стихли за ее спиной. Ида приготовилась к очередной серии ударов. Сзади все саднило так, что хотелось выть, но она не могла позволить себе такой роскоши. В этот раз стек ударил под углом — он задел не только ягодицы, но попал ещё и между ног, задев складки. Девушка, вскрикнув, непроизвольно сомкнула ноги и присела на согнутые в коленях ноги. — Стоять! — прикрикнул фон Оберштейн на неё и снова ударил стеком, но уже по спине. Ида повиновалась, медленно вернувшись в исходную позицию. Фон Оберштейн же повторил предыдущий удар, снова задев чувствительные складки. Теперь Ида тихо застонала, но осталась стоять, хоть колени ее и подогнулись. Она чувствовала, как горела от удара ее кожа. Генрих же подошёл ближе и невесомо провёл пальцем по красноватой полоске кожи, завороженно наблюдая. От этого касания боль на рубцах полыхнула огнём, и девушка шумно выдохнула, закусив щеки изнутри. Берг почувствовала, как ее промежности коснулась тёплая кожа наконечника стека. Генрих почти невесомо провёл им между складок, вниз, к лобку, а затем обратно. Только лишь у влагалища он не удержался и слегка надавил, заставляя плотный кусок кожи чуть-чуть проникнуть в неё, но только на мгновение — уже в следующую секунду он вытащил стек наружу. Она не произнесла ни звука, и, видимо, это разозлило мужчину. Он резко прошёлся стеком между ее ног, вжимая в неё рукоятку плети. А потом размахнулся и с силой шлепнул по промежности. Тогда Ида вскрикнула и, не выдержав, рухнула на колени. Но он не позволил ей остаться на коленях. Генрих рывком поднял ее на ноги, но, всё-таки смилостившись, толкнул к письменному столу и позволил опереться о него. Конечно, стоящая перед ним на коленях абсолютно голая Берг привлекала его, но не сейчас. Носком сапогов он чуть ударил по ее пяткам, заставляя раздвинуть ноги пошире, и девушка медленно расставила напряженные ноги в стороны. Тогда фон Оберштейн удовлетворенно выдохнул, а она приготовилась к последующему за такое непослушание наказанию. Генрих не заставил себя ждать. Он бил в полную силу, оставляя на коже не просто красные следы, а настоящие раны, раскраивая кожу до крови, иногда задевая промежность. Ида, тихо скуля и вгрызаясь ногтями в поверхность стола так, что на ней оставались следы-полумесяцы, готова была взобраться с ногами на этот самый стол и поджать их под себя, лишь бы он перестал ее хлестать по одному и тому же месту. Она чувствовала, как ещё горит кожа от первых ударов стеком, а тут он полосует ее снова и снова. Ей страшно было представлять, во что она превратилась сзади за эти пару минут, которые кажутся ей длинными, как столетия. От боли уже темнело в глазах. Неожиданно он остановился, опустил руку. Девушка, которая до этого опиралась на вытянутые руки, устала от напряжения и опустилась на стол, сложив перед собой согнутые в локтях руки. Холодная поверхность деревянного стола немного приводила ее в чувства. Фон Оберштейн приблизился к ней, положил руку на бедро, прошёлся пальцами по его внутренней стороне, отчего Ида вздрогнула, явно не ожидав такого нежного и невесомого касания. Затем перенёс ладонь на ягодицу и осторожно провёл по ней. Когда его пальцы коснулись чего-то тёплого, влажного и красного, он посмотрел на оставшуюся на пальцах кровь. Еле сдержался, чтобы не поднести руку ко рту и не облизнуть пальцы. Это подействовало на него, как кровь действует на любого хищника — лишь больше разожгла в нем огонь первобытного желания. Генрих пристроился к Иде сзади и, с нечеловеческой силой ухватившись за бёдра девушки, вжал ее в себя. Член уже давно налился кровью — ещё с того момента, как на ее коже появился первый красноватый след от стека, — и ему жутко хотелось взять ее прямо сейчас. Ида чувствовала, как он вжимается в неё так сильно, что ее лобок упирается в край стола, как его член сильно выпирает даже сквозь плотную ткань идеально выглаженных брюк. Как грубая ткань его формы немилостиво трется об ее повреждённую кожу так, будто ее одновременно жгут огнём и трут наждачной бумагой. Она точно не знала, но ей казалось, что на его брюках остаются кровавые следы от ее ран, которые ей же потом и придётся выводить бензином. В то же время кроме боли она чувствовала что-то ещё. Что-то тягучее, невыносимо сладкое и волнующее было внутри неё, тянуло низ ее живота, сводило слабой судорогой мышцы бёдер. Что-то, от чего было влажно не только от крови. Девушка ничего не могла поделать с реакцией собственного тела, пусть даже такой нездоровой. Берг, вымученно вздохнув и внутренне приготовившись к предстоящей пытке, закатила глаза, но взгляд ее зацепился за висящий над столом портрет. Гитлер глядел на них с укором, явно не поощряя нарушение запрета о связях. Ида же невольно ухмыльнулась уголками губ: кто бы мог подумать, что один из самых верных сынов Рейха и солдат фюрера, фанат нацизма, так низко падет, позарившись на одну-единственную еврейку. Но что-то случилось. То ли подействовал тяжёлый взгляд фюрера, то ли еврейская кровь, но Генрих остановился и решил не продолжать свою экзекуцию дальше. Она ждала шелеста снимаемых брюк, звука спускаемых лямок подтяжек и тихого лязга ремня, но ничего этого не было, Генрих просто остановился. Дрогнул всем телом, зажмурился и хрипло выдохнул. Фон Оберштейн медленно разжал пальцы, не заметив, что теперь на коже девушки красуются не только следы от стека, но и темные отпечатки его пальцев — так сильно он сжимал ее. Затем сделал первый шаг назад, нехотя, будто ноги его были налиты свинцом. Грудь его ходила ходуном, и он сам не знал, от гнева это или от захлестнувшего его странного коктейля из волнения и удовлетворения. На пальцах засыхала чужая кровь. Ида сползла со стола и бессильно упала на пол. Будто ватные ноги ее совершенно не держали, колени ужасно дрожали, а внизу живота все скручивало узлом от напряжения. Между ног было влажно. Она судорожно дышала, думая о том, что наверняка сейчас выпачкает ковёр, с которого ей же потом придётся сводить кровь. Неожиданно она почувствовала, как две крепкие руки подхватили ее и потянули с пола. Девушка уже приготовилась к очередной порции издевательств и смиренно обмякла в мужских руках, но, к ее удивлению, ничего такого не последовало — хотя она могла ошибаться, и все только ждало ее впереди. Генрих же просто поднял ее с пола и, подхватив на руки, понёс прочь из кабинета, в солдатский лазарет.