Амнезия

      Вечереет. Сойдя с самолёта, Олег берёт привычный языку латте в ближайшем ларьке и направляется по картам в телефоне к назначенному месту встречи с их с Ромой другом. В накладных наушниках тихо играет рэп, отдаваясь приятными вибрациями внутри уставшей после нескольких перелётов кудрявой головы. Прикрытое маской лицо неуёмно обжигает февральский холод, под ногами весело похрустывает снег. Встретившись взглядом со спутником, мужчина сворачивает к тому на парковку, выбирая участки асфальта, минимально покрытые долбаным льдом. Музыканты спешно здороваются за руку, не снимая перчаток, добродушно кивают друг другу, шутят пару шуток и садятся в прогретую тачку. В ней Олег стягивает с себя запотевшие очки, шапку, кидает всё это на заднее сиденье. Дышать, прямо скажем, становится легче. По пути ему удаётся ненадолго заснуть, слипшиеся глаза открывает уже в Могилёве. — Быстро ты. Водитель украдкой смеётся. — Да ты чё-то вообще тухлый. Заебался? — Ещё как. Олег лениво закуривает и, сонно щурясь, разглядывает немногочисленные зажжённые окна серой кирпичной многоэтажки, пока позади шуршат вытаскиваемыми из багажника сумками. Затушив бычки о стену и бросив их в пустой стакан из-под кофе, мужчины поднимаются на третий этаж. Недолго трещит звонок, пробирая до костей и заставляя этим взбодриться. — Кто там? — приглушённо слышно с той стороны. До боли знакомый голос, заплетающиеся слова и полный неправдивого безразличия взгляд встречают Олега на пороге открывающейся двери. Небольшая пауза. Пару секунд — осмотреть с ног до головы, одна секунда — на объятия. — Я скучал. — Тихо произносит Олег на ухо Роме, так что для окружающих этот басоватый короткий звук остаётся невразумительным мыком. В ответ тот только фыркает, давая понять мимикой, что это взаимно. В квартире пахнет чем-то сладким и мокрым табаком. Стянув заснеженные ботинки с курткой и сполоснув тёплой водой лицо, Олег тупо таращится в зеркало. В ушах начинает звенеть, ни с того ни с сего предметы вокруг расплываются, он покрепче сжимает бортик грязной раковины, опуская взгляд вниз. Ноги безнадёжно становятся ватными, в груди тяжелеет. Вдох.       Почти ночь. Последние полчаса работы Минского алкомаркета. Окружённый белыми искорками снега, Олег мягко ступает по протоптанной дороге, кутаясь в шерстяной шарф. За спиной тяготеет пол-литра дорогого вискаря. Любимого вискаря долбаного Англичанина. Хватит с него людей, хватит с него всей этой суеты. Вдохнув знакомый, наполненный депрессивностью и напряжением беларуский воздух, мужчина коротко здоровается с их с Ромой общим знакомым и тот довозит Ская до Могилёва на своей тачке-развалюхе уже после заката. – Олеж, ты уверен, что хочешь переться туда в темень? Останься, заночуем и потом уже с утреца или днём заглянешь проведать. Я, если и сам буду свободен, составлю компанию. – Не, спасибо, я уже решил, так что пойду. Стоит выйти из подъезда, в нос нещадно ударяет промозглый февральский холод. В Беларуси значительно теплее, чем в большинстве стран, где ему довелось побывать за последние полгода, но это не отменяет того, что сейчас по-прежнему ебучая зима, пробирающая до костей и ещё немного глубже. В груди от мыслей становится тяжело. Горло сжимает спазмом, остаётся ком, его хочется выблевать, выплакать, захоронить где-нибудь там же, где лежит Ромыч, и не вспоминать. Желательно никогда. За Олегом остаются едва заметные следы, рядом ни одного работающего фонаря в пределах метров пятнадцати. На могильной плите тускло виден портрет Англичанина, читается надпись и дата: "27.04.1988 — 30.07.2017". По щеке течёт непрошеная слеза, когда мужчина осторожно, будто боясь сломать, дотрагивается до знакомого лица. На фото. На корточках ужасно затекают ноги, но боль где-то там, где должна быть душа, значительно сильнее. — Эй. — резко раздаётся из-за спины. Олег чуть не падает, моментально вскакивая и пытаясь словить равновесие, оборачивается и стоит с откровенно охуевшим взглядом, вглядываясь в лицо побеспокоившему. Это.. Он? В смысле. В смысле, блять. Как ни в чём не бывало, неестественный для этого времени и места, Рома. Освещаемый одной луной, в его дурацкой чёрной бейсболке, в его дурацком военном плаще до лодыжек и в промокших от снега кроссовках. — Какого? — Олег недоумённо тянет фразу и протирает глаза. Протирает, смотрит, ничего не меняется. — Мне тебя не хватало. — Всё те же заплетающиеся речи и взгляд, проходящий сквозь свою цель. Этот ушлёпок хотя бы иногда трезвеет? — Куда ты нахрен делся, какого?.. — Рома бесцеремонно прерывает его на полуслове, заставляя подавиться воздухом. Прерывает жестом, настойчиво глядя сверху вниз, он нежно держит свою руку на его замёрзшей щеке и Олег зажмуривается. Внутри всё скручивает, сжимает, и ещё немного и он выскажет ему всё, что накипело, всё, что он думал эти годы по кругу. Губ Ская легко касаются. Неуверенность плавно сменяется напором, происходящее набирает обороты, музыканты постепенно углубляют поцелуй. Пальцы вокалиста скользят по гладкой морозящей в такую погоду ткани, крепко цепляясь за торчащие лопатки так, будто это его последняя надежда, будто это последний шанс остаться в живых, будто это... последний шанс быть. Быть счастливым. Вкус поцелуя снова становится солёным, но не от крови, мужчины прерываются и смотрят друг на друга. Рома улыбается уголком рта, закопавшись одной рукой в кудрявые пряди партнёра. Они, сидя чуть не на самой могиле, говорят ещё какое-то время. Олег не понимает, что происходит, но говорит-говорит-говорит, трогает собеседника за мертвенно бледные и такие холодные руки, за извечно-чёрную одежду, пытаясь вспомнить детали, запомнить их ещё раз и не желая отпускать. Он откупоривает припасённую для друга бутыль виски и пьёт обжигающее пойло из горла сам, попеременно передавая эстафету Англичанину. Когда настаёт время прощаться, Скай понимающе оставляет собеседника в пределах окольных решёток. Он продолжительно оглядывается, едва выйдя за железную проржавевшую ограду, зная, что ангелы так просто не отпустят. Ангелы всегда будут за твоими плечами, пока ты о них помнишь. Обиды — держат человека у тебя грузом на плечах, но благодарность — как крылья за спиной. Остаётся только смириться со всей болью. На улицах ни единой души, что в Беларуси сейчас не редкость и днём. Муть в голове проходит, и едва припомнивший про комендантские часы и бесконечно снующие в поисках новых жертв правительственные автозаки Олег улавливает краем уха шум двигателя машины и решает на всякий случай завернуть во дворы, прикинув, что источник собачего лая — менее угрожающая перспектива столковения, чем патрулирующие район полицейские. Стоило пройти слабо освещённую площадку, навстречу Скаю выбегает уличный пёс. Ободранный, спина покрыта снегом, лая, он несётся мимо. Икры неожиданно наполняются страхом, огнём пробирающимся по жилам всё выше и выше, сводящим ослабевшие руки, сжимающим дыхание до совершенно крохотных вздохов и неумолимого искажения восприятия. Мужчина усилием ускоряет шаг, устремляясь дальше во тьму по памяти. Вдох.       Вокруг светло, невыносимо режет глаза. Что только что... Скай с задумчиво-мучительным выражением лица вертит головой из стороны в сторону, сдерживая себя от того, чтобы блевануть. Незнакомая местность. Множащиеся в глазах высоченные сосны, облезшие кусты, солнечные лучи ненавязчиво прорываются сквозь бурые верхушки леса. Спине ощутимо больно от твёрдой поверхности под ней. Саднит ушибленный локоть и затылок. Стоит такая вонь, будто он посреди свалки. Тело уже окоченело в такой мороз, Олег недоумённо смотрит на руку, погружая вторую как опору в снег рядом с собой. Пересчитывает пальцы в попытках сконцентрироваться. Кровь? Вскрикнув от внезапности увиденного, он, запинаясь и путаясь в непослушных ногах, рывком поднимается и ошарашенно пятится спиной к ближайшему дереву. Дышать становится невозможно от страха. На месте падения, совсем рядом, чуть не под ногами, лежит мертвенно бледный Ромыч, впившийся молящим взглядом в пустоту, с согнутыми конечностями, как забытый экспонат, не донесённый до выставки и оставленный гнить на улице. — Здравствуй. — Скай подскакивает на месте, параноидально озираясь. Какого дьявола?.. Его трогают за плечо, твёрдо сжимая рукав, выходя откуда-то из непроглядной тьмы леса. — Ты же сдох! Ты сдох! — Олег отшатывается, орёт как не в себя, из его глаз катятся слёзы, непроизвольно, безостановочно. Накатывает ступор. Трясущейся от происходящей чепухи рукой он тянется в карман куртки, достаёт пачку сигарет и закуривает. Рома, стоя перед ним, будто так и нужно, повторяет жест и, подкурив, щурится. Заигрывающе, нагло смотрит прямо в глаза, прямо в душу. — Что? — Орут ему в лицо. Сперва растерявшийся, Олег теперь, по всей видимости, полон ненависти, злости и вот этого сопутствующего шоку дерьма. Выбившиеся из хвоста кудри падают на лицо, закрывая обзор. — Что случилось, что, объясни мне, какого здесь происходит? В ответ звучит лишь молчание. Погоди. Он... он слышал, как зажигалка щёлкнула? Он слышит звук, который обозначает выдох сигаретного дыма? Олег смотрит на свою руку, осознав, что давно должен был вымазать лицо кровью, пока прикуривал. Нет. Ни капли. Внутри что-то падает. Мысленно уйдя в себя, проверяя окружающую действительность на ощупь, мужчина закрывает глаза, затягиваясь. Вдох.       Олег приходит в сознание в могилёвской квартире. В вонючей ванной комнате своего другана. Ноги остро ноют от долгого пребывания без движения в неудобной позе, затылок раскалывается от, судя по всему, удара о саму чугунную ванную. Мужчина, с болью моргая, разминает затёкшие пальцы. — Ребят? Тишина. Бля, тишина? У них же тусовка должна была быть. Сколько он здесь пробыл? Уже утро? — Ребят?! — Скай повторяет громче, срывая пересохшую глотку и, ругаясь себе под нос, цепляясь окаменевшими пальцами за первые попавшиеся предметы мебели, поднимает непослушное после обморока тело. Неспеша, по стенке движется в безмолвную гостиную. Внутри варится что-то среднее между злостью и ахуем в омуте вселенской усталости. Здесь прохладно. Ветер покачивает свисающие со лба пряди. За приоткрытым окном валит снег, вся кухня — в осколках разбитых бутылок. Боковым зрением Олег отмечает, что в засранной прихожей пусто, две пары его испачканных ботинок и старая зимняя куртка. У ног вьётся встревоженный пушистый кот, то ли в желании рассказать о чём-то, то ли прося о еде. Никакой вечеринки не было. Ничего не было. Олег привычным жестом трёт кольцо-якорь на безымянном. Ромы больше нет.