...кто теперь никогда не существовал

Он старше, он грубее, и он совсем не похож на того Бэтмена, которого знал Барри всю свою жизнь. Томас Уэйн сидит за рулем несущегося бэтмобиля, и его сильные руки держат руль так крепко, что даже сквозь перчатки видно напряженные пальцы. Барри чувствует, как в груди все скручивается от исходящей от Бэтмена брутальной ауры. В первую встречу Томас чуть не убил его. Кто бы знал, на что способен отчаявшийся человек, потерявший голову от горя. Барри всматривается в суровые черты лица, красные линзы маски, сжатые бледные губы, и думает только о том, а что сказал бы Брюс, если бы узнал такую сторону Томаса Уэйна. Но в этой временной ветке Брюса нет. Он практически не успел пожить, и Барри чувствует, как от этой мысли холодеют ладони и учащается серцебиение. Хочется положить руку на плечо Уэйна старшего, словно бы они были связаны одной болью, одной любовью к потерянному родному человеку. Барри нервно сглатывает и смотрит на опущенные уголки рта мужчины рядом ним. Он не знает точно, откуда взялось это чувство, но почему-то хочется это изменить. Он уверен, что Томас не всегда был таким, что он когда-то улыбался и, возможно, есть еще надежда увидеть это вновь. Барри тянется рукой к его щеке, игнорируя дрожь и нахмуренные брови. Бэтмен не шевелится, когда ладонь в красной перчатке касается его кожи, и лишь тихо, понимающе вздыхает. — Мне тоже его нехватает, — говорит он тихо. — Я понимаю, что ты чувствуешь, но я не он. Брюс — это единственная тема, в которой Томас Уэйн согласен затрагивать личные чувства в разговоре. Барри видит, как тяжело ему это дается, но не может остановить себя, словно уже развил полную скорость и отступать было бы безумием. — Я верну его, обещаю, — отвечает Барри, и это обещание выжегается у него на сердце вместе с легкой улыбкой благодарного отца. Когда Томас Уэйн в последний раз просит его, словно боится, что все это было не на самом деле, Барри еле может сдержать слезы. Бэтмен лежит перед ним, и маска порвалась и оплавилась в еще не оконченной битве, так что можно увидеть его лицо. У Уэйна старшего голубые глаза, почти как у Брюса, но в них отражена куда большая боль, и Барри не может отвести взгляд. Он нащупывает его руку и, сжав ее, обещает, вновь и вновь, что все не напрасно, что еще не все потеряно. Перед тем, как отправиться в путь и остановить самого себя от ошибки, роковым образом отразившейся на мире, он находит в себе последние капли смелости, чтобы прижаться губами к лицу Томаса Уэйна. Тот перехватил его движение, смазанно задевая поцелуем щеку, а затем, прижал к себе в прощальном объятии за мгновение до того, как весь мир в очередной раз рассыпался на кусочки. Видеть Брюса вновь было облегчением, однако, отдавшимся тупой болью под ребрами. Барри хотел бы никогда не забывать тот мир, в котором побывал, но осознавал, что в таком случае вскоре окажется в соседней камере с остальными безумцами Готема. Вздохнув и уняв волнение, он рассказал обо всем Брюсу, передав тому письмо, которое Томас Уэйн вложил ему в руку в свой последний миг. Не сложно было догадаться о его содержании, наблюдая за лицом читающего, но Барри бы тоже хотел в последний раз взглянуть хоть на почерк того, кто теперь никогда и не существовал. Брюс, дочитав и выронив листок, бессильно прижался к его груди, заставляя Барри вновь сперва застыть, как тогда — уже никогда, на поле битвы, а потом прижаться крепче в ответ. — Спасибо, — слышит он, — хотел бы и я знать его так, как ты смог. Барри чувствует, как горячие слезы катятся у него по лицу, и зажмуривается, надеясь, что его голос не будет дрожать. — Он сказал еще кое-что, — выдавил он, чувствуя волнение от такой близости с тем, кто вскоре вновь станет единственным Бэтменом в памяти. Хотелось как можно дольше задержаться в этом мгновении, пока мысли еще были свежи, и им руководило не только сильно бьющееся сердце в груди, но и долг. — «Я надеюсь, что мир, который я покидаю, станет лучше для моего сына».