Тот же Тоору

      Коши просыпается в холодной квартире совершенно один. Один, одиночество, одинокий, одиноко, одиночка и ещё много однокоренных слов к нему.       Это чувство стало привычным, оно давит и душит.       Хочется задыхаться не этой пустотой, а Тоору. Хочется задыхаться в этих длинных и страстных поцелуях, в хватке крепких рук, в этой нежности и любви. Любви, которой уже давно нет.       Эти четыре месяца длятся, словно четыре века. Может быть, это и гиперболизация, но именно так чувствует это Сугавара. Понятие времени пропало в тот момент: настенные часы словно треснули, и время замерло, продлевая его боль. Она никогда не утихала, несмотря на слова «Я не тот, кто тебе нужен», «Всё пройдёт, и ты снова влюбишься в кого-нибудь другого».       Нет, не влюбится. Коши умеет любить лишь вечность: ветреностью он никогда не отличался и влюблялся только дважды за все двадцать четыре года своего существования.       Ойкава скорее всего спит у какой-нибудь очередной девчонки, с которой обжимался на типичной вечеринке. Снова и снова, снова и снова.       Сугавара бесится, ревнует, плачет, выпивает в пабах, успокаивается и ощущает себя ничтожным, жалким. От Тоору он не имеет права что-либо требовать. Коши сам увязался, шатен ему ничего не обещал.       Выпив растворимую чёрную дрянь три в одном, он собрал вещи и направился в университет. Тут он чувствовал себя ещё хуже: рядом с «Великим королём» толпились фанатки, и он, кокетничая с каждой, подмигивал и лукаво улыбался.       Когда они встречались, такое тоже было, конечно, но не было повода для ревности. Тоору был его, Тоору любил только его, Тоору выбрал своим королём его, надел корону и подарил всю любовь мира, вытаскивал на крыши и показывал танцы светлячков под луной в ближайшем лесу. Но сейчас, всего этого нет. Ойкава предлагал остаться хорошими друзьями и разъехаться, даже собрал свои вещи, но серебряный вцепился в него, словно тот был спасательным кругом.       Он и был спасательным кругом. Вечные поддержки, комплименты и трепетное отношение давали почувствовать себя любимым и нужным. А сейчас, скорее всего, какая-нибудь проходимка забирает эту любовь себе на ночь.       Но, это всего лишь одна ночь. Коши он подарил тысячу таких ночей, и не только ночей: утра, вечера и рассветы с закатами, всё это он посвящал бывшему связующему Карасуно.       С одной стороны, хотелось, чтобы Тоору был счастлив, хотелось, чтобы тот искренне улыбался, хоть и не ему. Но с другой, от этого становилось больно, он сглатывал слёзы, что словно яд, прожигали его внутренности. Хотелось напиться от одной лишь мысли об этом.       И видя все эти восхищённые взгляды и лепет девушек, он усмехался: дуры, это ведь даже не улыбка на его лице, вы — лишь секс-игрушки на одну ночь. Но затем, он мрачнел и вспоминал, что ему, между прочим, тоже больше так не улыбаются, что он теперь тоже никто в его жизни.       Тоору на парах сидит с зацелованными красными губами, с багровыми пятнами на шее и растрёпанными волосами от бессонной ночки. Одежда помята — хочется выгладить её. Хочется расчесать эти до жути мягкие волосы, и без лишней пошлости поцеловав, вручить бенто, ведь скорее всего, тот не ел с утра.       Жемчуг себя отдёргивает и убирает эту мысль куда подальше: к таким же, что связаны с этим шатеном, сладкими губами и манящим голосом.       Тоору раньше называл его своим жемчугом, жемчугом «Кеши»; называл своей луной и целовал под звёздами, танцевал с ним по ночам, придвигаясь поближе, проводил по щеке, желая спокойной ночи.       Они, бывало, ссорились, время от времени, но после, Ойкава приносил маргаритки — жемчужные цветы. Ссоры никогда не переходили в серьёзные разборки, грозящие расставанием.       Разошлись они тоже без ссор. В их королевстве похолодало, и это не было чем-то неожиданным.       Тоору уходил, говоря, что его жемчугу так будет лучше, но это было не так. Лучше не стало, лишь невыносимо больно, и пришлось чуть ли не на коленях умолять остаться.       «У меня больше нет любви»       «Просто позволь мне любить тебя. Мне ничего не нужно взамен»       Он и позволил, не отдёргивал маленькие по сравнению со своими руки, когда те смыкались в круг вокруг его торса, не отстранялся, когда серебряный целовал его, но и отвечать не спешил. Лишь тихо трепал по волосам и просил прощения.       «Прости, что не могу дать тебе любви»       «Не извиняйся»

***

      Пошёл снег. И похолодало не только на улице, но и в доме, в которое давно провели отопление.       Летом тоже было невыносимо холодно, и этот холод пронзал лёгкие, словно стрела и иглой вонзался чувствительную кожу.       Тоору закурил, в его взгляде был лёд, а выступающие вены напоминали узоры инеем. — Тоору, — Кеши прижался сзади, и в силу своего роста, стал тереться щекой об спину на тот момент любовника. — Коши, — то, что его не назвали привычной кличкой, а именем, ударило по вискам молотком, — это ведь не может продолжаться. — Что «это»? — Я не могу давать тебе любви, которой нет. — Тоору… останься, не уходи, притворись, что любишь меня, что я тебе нужен, что… — его прервали. — Отношения, построенные на жалости и лжи, долго не протянут. Давай закончим всё на этой ноте. — Но… Тоору… — Я не смогу дать тебе любви. — Мне она и не нужна. Просто позволь быть рядом, Тоору, прошу. Я не хочу ничего взамен… — Тогда, это будут свободные «отношения», — юношеское тело как-никак требовало разрядки. — Да… — он еле выдавил из себя шёпот. Потянувшись за поцелуем, он встретился с губами, что никак не отвечали, а затем, выдыхая дым сигарет в губы «любовника», шатен вздохнул.       Этот разговор был ожидаемым: всё вело именно к этому.       Их маленький мир, их королевство стало безжизненным. Король и его… Уже по сути — никто.

***

      Через неделю Сугавара пришёл к Яку: бывший либеро Некомы всегда был рад другу.       На середине слепо подобранного фильма зазвонила мелодия, которую Коши уже позабыл: на звонки Ойкавы он поставил другую мелодию, чтобы сразу узнавать. — Он пьян, — пробормотал серебряный. — Он звонит только тогда, когда пьян. — Суга, не бери. Всё закончится как обычно… — Прости, Мори, я… Я должен ехать. Мне нужно забрать его.       В машину поместить тушку было трудной задачей, но парень привык. — Кеши… — было так приятно услышать это желанное обращение. Хоть и под действием алкоголя, может быть возбудителя, и даже если он сейчас нагло лжёт, но до жути приятно… И больно. Суга наверно мазохист, если рад этому.       В квартире Тоору сел на диван, и усадив жемчуг на колени, стал целовать, но не так как раньше. Коши тёрся пахом об пах и давал себя ласкать. Хотелось покусать эти губы, не хотелось позволять это делать какой-то девчонке. Снимая друг с друга так мешавшую сейчас одежду, они оставляли метки на таких чужих и в то же время родных телах, целовали, где только можно и нельзя, кусали губы до крови, и возбуждение захлестнуло их волной.       Для растяжки сначала два пальца, а затем пьяный шатен прибегает к помощи третьего: хочется не навредить и сделать всё нежно, всю ночь, но откуда в пустой груди взяться ей?       Он входит, холодная смазка контрастирует с горячими телами и слышаться томные и тяжелые вздохи, что учащаются с каждой секундой.       Сугавара выгибается, от трепетных касания рук к спине, он стонет, словно последняя шлюха, и понимает, что утром будет жалеть. Но сейчас ночь, она заберёт с собой все его проблемы.       Стоны, всхлипы и запах клубники. Так же доносятся нотки одеколона и коньяка.       От запаха алкоголя Коши пьянеет и сам, задыхается в этой атмосфере. Но ему приятно. Это словно удушья для фетишиста. Но это гораздо лучше. Гораздо лучше галстуков и рук, петель и проводов. Но в то же время гораздо больнее, гораздо острее, гораздо ярче. Это Тоору — он лучше всего. — То-Тоору… — звуки невнятны, и заглушаются очередным поцелуем. По щекам катятся слёзы от осознания ситуации, и завидев их, шатен начинает целовать щеки, нос и лоб, пытаясь успокоить. — Прости. — Тоору… Я хотел бы быть любимым, но не имею права требовать этого. — Я не подхожу тебе. — А кто же тогда? — Не знаю… Савамура, к примеру. — Тоору… Но он ведь не ты. Его полюбить я не смогу.       Уходя каждое утро и оставляя постель холодной, Ойкава забирает с собой кусочек души белого ворона.       Они стали вместе снимать жилье из-за выгодности и хорошо поладили. Каким-то неведомым образом начали встречаться: это произошло спонтанно. Но всё-таки, это было так желанно и ожидаемо, все эти случайные касанья и взгляды вели к этому.       Эти моменты подаренные кокетливым шатеном стали лучшими и худшими одновременно.       Это тот же Тоору, но с другой грани призмы. Это тот же Тоору, но незнакомый и холодный. Это тот же Тоору, с той же любовью к волейболу и инопланетянам. Это тот же Тоору, но уже дарящий воспоминания и незабываемые эмоции другому человеку. Это тот же Тоору, но уже не любящий его.