Иам и Стаф

— Это. Что. Такое? — Иамане открывал и закрывал рот, надувался от ярости, как готовящаяся к атаке хидна. Вилка в его бледных пальцах дрожала, как и сведённые судорогой плечи. Лицо покраснело неровно, некрасивыми пятнами, а тонкие губы капризно кривились. — Рагу из кролика, — невозмутимо ответила Стафору, дожевав жёсткое пресноватое мясо. Наколола на вилку кусок картофеля и со спокойствием восточного монаха отправила в рот. Кусок оказался пересоленным и переперчённым. — Съедобное. Иамане прихлопнул вилку к столу — Стафору, привычная к приступам его ярости, даже не вздрогнула — и приподнялся. В его светлых глазах читалась отчётливая жажда чужой смерти. Например, повара, который посмел приготовить ему — советнику и придворному магу Его Величества! — такое убожество. Пусть внешне Иамане Арчер и не казался достойным своей должности — одна накидка с плюшевыми заячьими ушами чего стоила, — а выглядел и вовсе едва на восемнадцать, внутри он считал себя многовзрослым и многомудрым. И многоуважаемым, не без этого. — Сядь и ешь, — устало попросила Стафору и запила солёную горечь разбавленным морсом. — Вполне сносная еда. Домашняя, я бы сказала. Она безумно хотела есть и спать, тут не до хорошего. Задание оказалось несложным, но до отупения долгим, скучным и потому выматывающим. Стафору тридцать раз прокляла их с «многоуважаемым» самоуверенность, толкнувшую отправиться на разборки только вдвоём. С Дельвейгом и Кенией всяко было бы интереснее. Наблюдать за их взаимодействием: как хрупкая ученица вьёт верёвки из сурового учителя. Представлять, как нелепо в тех же ролях смотрелись бы Стафору и Иамане. Она бледно улыбнулась и повела плечами; крылья зашуршали оперением о деревянную стену. Иамане воззрился на неё в почти священном ужасе. Он медленно сел, выпрямил спину и подчёркнуто мягко уточнил: — То есть ты предлагаешь мне есть это? Стафору посмотрела в свою миску, затем — в его. Обежала взглядом закопчённые стены, натянуто улыбающегося трактирщика и пустой грязный зал. Показательно задумалась, старательно пережёвывая мясо. И смиренно изрекла: — Да, мой господин. Простите, мой господин. Иамане замер идолом самому себе, нелепо выпучив глаза и занеся ладони над столешницей. Встряхнулся, как мокрый пёс, вылезший из лужи, помолчал. Стафору невозмутимо жевала рагу, хозяин трактира, высокий и тощий, будто в жизни ничего не ел, нервно косился на беспокойных гостей. — Прекрати, — жалобно пробормотал Иамане и зажмурился, — прекрати это есть. Мне больно на тебя смотреть. — Отвернись, — вздохнула Стафору, — и не порти мне аппетит. С каждым сказанным Иамане словом ей всё больше хотелось надеть миску ему на голову. И смотреть, смотреть, как вязкий коричневый подлив будет капать с белых волос на бело-голубую накидку. Смотреть, не моргая. Любоваться. Иамане глубоко вдохнул и резко выдохнул. — Хорошо, — произнёс он, и его тон не сулил ничего хорошего. — Хо-ро-шо. Просто отлично. Вылей эту гадость на пол и подожди полчасика, за дело берётся профессионал! Он встал, с душераздирающим скрипом двигая лавку, и решительно направился к трактирщику. Тот, даром что на полторы головы выше, испуганно забегал глазами и отступил к стене. Словно это могло его спасти от рассерженного мага, которому что-то там между ушей стрельнуло. Стафору нахмурилась, гадая, потребуется ей прятать труп или обойдётся, но всё же отставила миску с рагу в сторону и, допив морс в два глотка, поднялась. Из-за двери в кухню донеслась многоэтажная ругань на два голоса, грохот, звон, а после в зал вылетела взмыленная женщина, на ходу вытирающая руки о засаленный передник. Маленькая, круглая, как наливное яблочко, она составляла с трактирщиком такой дивный контраст, что Стафору на несколько мгновений потеряла дар речи. — Что этот шкет себе позволяет? — возмущалась повариха, наступая на тощего трактирщика. Тот разводил руками и всем собой выражал усталое смирение. — Регон, я требую объяснений! Трактирщик что-то невнятно пробормотал и махнул рукой, мол, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы платило. Стафору потёрла лоб, сдвигая ленту глазной повязки. Помолчала, собираясь с силами. И решительно вошла на жарко натопленную кухню, пахнущую жиром, специями и дымом. Иамане священнодействовал над столом. Серьёзно, иначе его действия и нельзя было назвать. Он увлечённо помешивал что-то в большой миске, нарезал мясо и овощи, мыл сковороду и выглядел таким умиротворённым, каким Стафору ни разу не приходилось его видеть. Он скинул накидку с дурацкими ушами, оставшись в бриджах и белой блузе с подкатанными рукавами, кое-где уже расцвеченной разномастными пятнами. Иамане настолько увлёкся, что не сразу заметил Стафору. А заметив, замер на секунду с зажатым в зубах пером зелёного лука и махнул рукой, понукая сесть в угол и не мешать. Стафору, несмотря на то, что очень хотела разобраться в происходящем, его послушалась. Иамане закинул мясо в миску, перемешал, что-то неслышно нашёптывая себе под нос. Перо лука смешно дёргалось перед его лицом. Недолгие и увлекательные минуты спустя всё было готово. Иамане поставил перед Стафору тарелку с кусками обжаренного мяса, миску с овощами и кружку травяного чая. Довольно оглядел получившуюся картину, чувствуя себя великим добытчиком, не иначе. Улыбнулся: — Вот это — еда, достойная нас с тобой. Обстановка тут, правда… — Он щёлкнул пальцами, затрудняясь с подбором эпитета. — Нересторанная, — подсказала Стафору, последние несколько минут сглатывающая голодную слюну: запахи по кухне витали фантастические. — Точно, — обрадовался Иамане и пододвинул к столу грубо сколоченный табурет. — Вернёмся в столицу, и я свожу тебя в свой любимый ресторан. Там такие острые рёбрышки готовят, ммм, пальчики проглотишь. Стафору замерла с недонесённой до губ вилкой. — Это приглашение на свидание? — Ну, — Иамане дёрнулся, ударился о столешницу коленкой и зашипел, — мош-шешь и так считать. Стафору фыркнула, заталкивая нелестные комментарии внутрь вместе с едой. Оказавшейся действительно неплохо приготовленной. — Я ещё привью тебе вкус к еде, вот увидишь, — с жаром пообещал Иамане, и Стафору только пожала плечами в ответ: да на здоровье. Вкус к еде ещё не самое страшное. Лишь бы он про обещание научить пить не вспомнил.