петрикор

      Благоговейную тишину гостиничного помещения сладко-звенящей трелью заполнила мелодия наддверных колокольчиков — известных талисманов, именуемых прежде музыкой ветра. Отблеск медовых глаз лишь на сжатую до предела секунду задержался на силуэте вошедшего незнакомца, накрытого промокшим насквозь капюшоном и тенью от тёплого свечения керосиновой лампы, затем вновь опустившись в бумажный веер, состоявший из чеков и счетов вперемешку с деловой перепиской.       — Добро пожаловать в гостиницу мистера Чжун Ли. Чем могу быть полезен?       На долю секунды незнакомец замер, словно сказанные слова явились перед ним непреодолимым препятствием, затем — менее уверенным шагом проследовал к вычищенной до блеска деревянной стойке. Гостиница выглядела невзрачно, нелепо, но в то же время несколько уютно. Казалось, время в ней застопорилось и остановилось несколько десятков лет назад, вобрав в себя добрую часть утвари и быта из забытой повседневности: в этом, однако, состояла толика шарма временного пристанища.       — Комнату на одного. На одну ночь, — чужак невольно прокашлялся, стягивая превратившийся в тяжёлый от влаги кусок тряпки капюшон, вслушиваясь в шелест и треск бумаги, перебираемой под столом. Усталый взгляд остекленевших голубых глаз опустился на предложенный к заполнению бланк, состоящий из нескольких строчек.       — Добро пожаловать, мистер Чайльд, — молодой человек не имел представления, на что перевести бездумный взгляд, избрав в итоге бледно-жёлтые в свете лампы размазанные блики на чёрных перчатках портье, перебирающего ключи в ключнице. Его руки были изящны, даже красивы в облегающей ткани, движения — плавны, но в то же время отточены, и если не каждодневной рутиной и навязчивой привычкой, то самовольными приказами и решимостью действий.       — Ваш ключ, мистер Чайльд. Комната номер двести два. Поднявшись по центральной лестнице на второй этаж, поверните направо.       Голос портье резал налитым железом и одновременно согревал теплом, вязким, подобно патоке — гармоничный голос приводил в чувство опустошённый желудок, вынуждая его болезненно стягиваться в комок. Тарталья лишь выдохнул слова благодарности. Второй этаж, поверните направо.       — Бар располагается на первом этаже, мистер Чайльд, — мягко и непринуждённо склонивший в показном сочувствии мужчина украл у Чайльда — долю рассудка, мнимое спокойствие, остатки былой силы; но бережно вложил чуткий страх и странно-знакомую резь боли, сводящую скулы.       Зажигать свет в комнате не хотелось. Не чувствовать в темноте дискомфорт или напряжённость стало привычным состоянием, почти что жизненным кредо. Дождь хлестал стекло нарастающими волнами, на некоторые промежутки времени застилая мутной пеленой уличную местность; крупными каплями выстукивал на подоконнике зашифрованное, одному Богу известное послание — Чайльд, наверное, хотел бы тоже кому-то что-то передать. Но он не знал точно адрес отправителя, его имя и фамилию, не имел бумаги и цели письма — не имел подходящих слов. На сегодняшний день путешествие закончилось — значит, можно позволить себе облокотиться на стену, позволяя стянутому в пульсирующий нервный комок телу съезжать по шершавым обоям; уткнуться носом в колени, запуская пальцы в мокрые рыжие волосы — думать о чём-то и ни о чём.       — Вы по совместительству — бармен? — Тарталья с толикой непонимания и недоверия наблюдал за Чжун Ли, ловко, но медлительно протирающего внутреннюю сторону стакана полотенцем.       — И по совместительству хозяин гостиницы, — Чайльд выдохнул в кулак, ощущая неловкость ситуации, и поспешил сделать заказ, составляющий несколько крепких спиртных напитков.       Бесчисленные стопки, порции байцзю — нет, не лишние. Именно за счёт повышения градуса до предела, разгорячения тела и разума Тарталья способен разодрать гнилую оболочку, сотканную из видимости безразличия и превосходства, позволяя изнывающей тоске и гнетущей горести пробиться сквозь рёбра, сжимая внутренности до дрожи и до предела. В такие моменты Чайльд наполнялся — Чайльд становился Чайльдом, что-то обретал и терял одновременно, чувствуя всем нутром цель и необходимость, желание и стремление, отголоски безумия и любви к чему-то слишком далёкому. Юноша облокотился щекой на локоть, съезжая с неё на прохладную до покалывания поверхность столешницы. Его мутило — до притупления ярко вспыхивающих в сознании воспоминаний и безбашенных идей — тошнило, печалило, давило.       — Господин Чайльд, не желаете ли проследовать в номер? — Тарталья не ответил. На поверхности столешницы маленьким чёртиками плясали блики, сцепляясь в пятна с мутно очерченными краями. До этого Чайльд что-то говорил. Он немногословен, когда пьян — но цепкость и внимательность памяти Чжун Ли позволила ему ухватить несколько размытых фраз о доме и семье. Которые когда-то были.       Чжун Ли осторожно коснулся предплечья юноши, затем слегка потрепав его — Чайльд недовольно промычал нечто нечленораздельное себе в рукав, стремясь отодвинуться от назойливости чужих прикосновений. Чжун Ли выдохнул. Когда ситуация выходит из-под контроля — неправильно. Чайльд неловко и как-то забавно сползает со стула, покуда крепкие руки не обхватывают его под мышками, тянут на себя и вынуждают принять вертикальное положение. Чайльд почти не стоит на ногах — ищет опору подобно слепому котёнку, шаря руками в воздухе и ненароком толкая Чжун Ли. Окончательно лишившись опоры и под ногами, Чайльд не сразу осознаёт, что заставило его подняться в воздух и в нём же парить — разве что этим неким образом руководили чужие руки, крепко прижимающие к себе в районе плеч и коленей. Тарталья запрокидывает голову назад и улыбается по-детски глупо, что-то несвязно лопочет. Путь до комнаты кажется ему невыносимо долгим, покуда ватное тело, наконец, не начинает ощущать опору в виде жестковатого матраса односпальной кровати.       Чжун Ли предпочитал не смотреть на Чайльда. Сейчас же — маленькое исключение. Позволить себе сказать, что юноша выглядит жалко, он не мог — и это не было бы правдой: разбитость и болезненность утраты читались в каждой черте лица Чайльда, в любом его изгибе худощавого тела.       — Не уходите, мистер Чжун Ли, — он был слишком напряжён для пьяного человека; хватался жадно и остервенело за чужую рубашку, тянул на себя, слово желая последнего спасения и благодарственного искупления. — пожалуйста.       Чайльд рвано сопел в чужую шею, едва касаясь её кончиком носа, по-детски вжимался всем телом в чужую вспотевшую спину. Чжун Ли лежал — не обескураженный, нет — устроившись на небольшом свободном участке кровати, неловко свесив одну ногу с постели, отсчитывал неравномерные вдохи и выдохи, прерываемые нечленораздельным бормотанием.       Принять другую позицию, не спугнув и не побеспокоив — задача не из лёгких. Чжун Ли повернулся к Чайльду лицом, на долю секунды прервав физический контакт, позволив юноше упереться носом в ключицу, рукой — в расслабленную грудь. Спать Чайльд не хотел — Чайльд хотел чего-то, бесспорно, живого, излучающего тепло — и хозяин гостиницы казался его пьяному сознанию идеальным источником. Чжун Ли осторожно принюхался: волосы Чайльда пахли солоноватым бризом, перебитым запахом свежести вечерней грозы и свежескошенной травы; попробовал на вкус бледную кожу — никакая, но оттенком и теплом напомнила топлёное молоко; смял губы требовательно-мягко — проспиртованные, сладковатые. Тарталья не сопротивлялся — лишь упирался рукой в чужое острое плечо, исключительно на физическом уровне впитывая новые ощущения, неиспытанные доселе. Чжун Ли оглаживает ключицы, проникая пальцами под расстёгнутый воротник, осторожно изучает ложбинку между ними, спускается по рёбрам вниз, словно по лестнице. От липкой прохлады Чайльд влажно дышит в шею, не открывая глаз. Чжун Ли целует настойчиво-мягко, гладит бёдра и талию, свободной рукой задумчиво водит по голове, изредка пропуская рыжие пряди волос сквозь пальцы.       Вот чёрт. Тарталья часто моргает, вдыхает запах чужой кожи — чёрт. Ослабевшей рукой, трепетно держащей Чжун Ли за лацкан пиджака, он нервно отпихивает от себя мужчину — нет сил двигаться, нет сил смотреть на изящно приподнятую бровь Чжун Ли и охру чужих глаз, отражающих блеском толику непонимания. Нелепо, Тарталья упирается второй рукой в правое плечо портье, наваливается на него всем весом — вновь изучает терпкий запах кожи, сконцентрированный на открывшейся шее.       Что-то фруктово-сладкое — с каждым неровным вдохом Тарталья впитывал новые грани непривычного аромата, раскрывающегося подобно глазурной лилии прохладным туманным утром. Приятная ягодная кислинка — о, Архонты — Чайльд, заваливаясь на один бок, всё же отрывается от заманчивых запахов, принимает сидячее положение на чужих бёдрах, растянуто-резким движением, словно клинком, проводит рукой по складкам чужой рубашки. Неправильно — стучит в висках нагретая кровь — хотя бы потому, что Чжун Ли не любит передавать инициативу в неопытные руки. Ладони жёстко упираются в тазобедренные кости — Тарталья с полуулыбкой выдыхает. Его притягивают ближе, беспардонно лапают ягодицы и давят на поясницу, заставляя выгибаться — и хвататься за чужую рубашку нервно, остервенело. Тарталье неудобно: щёки горят неправильным возбуждением, стыдом и нерационально поднятым градусом — в его бедро упирается чужой стояк. Чжун Ли аккуратно отводит в сторону прилипшую ко лбу рыжую прядь, другую — заправляет за ухо; уже небрежно и с долей нетерпения дёргает за плечи вниз чужой пиджак, с треском расстёгивающийся по ходу движения чужих рук. Чайльда трясёт — Чайльд скалится: рука в перчатке оглаживает рёбра, обводит ореолы сосков и нагло скользит вниз. Тарталья перехватывает руку — зубами стягивает с кисти перчатку; задерживает затуманенный взгляд на дрожащих зрачках мужчины — отбрасывает ненужный аксессуар в сторону. И всё же Чжун Ли не терпит такого бессовестного поведения.       Тарталья с гулким шелестом оказывается на спине, руки же бесцеремонно заводят за голову и цепкой хваткой прижимают к подушке. Чжун Ли гладит требовательно, жёстко — на контрасте с предыдущими ласками: Чайльда это однозначно заводит. Настолько, что он начинает нетерпеливо ёрзать бёдрами под чужим телом, подаваться вперёд, хныкать и поднимать дрожащие ноги, помогая мужчине стянуть с него узкие брюки. У Чайльда двоилось в глазах: спектр ощущений разбился и разлетелся на множество острых осколков — тысячи прикосновений жгли и холодили одновременно; влажные от слюны пальцы мягко, но требовательно давили на тугое кольцо мышц.       — Расслабьтесь, мистер Чайльд, — Тарталья зажмурился: горячий язык, вылизывающий мочку уха, покусывания и задевающие серёжку зубы — отвлекали юношу от тянущих болевых ощущений внизу.       Чжун Ли разомкнул хватку на онемевших запястьях Чайльда, и худые руки моментально обвили шею мужчины, прижимаясь ближе, оцарапывая холодом соски о пуговицы чужого пиджака. Пальцы с трудом вторгались в неподатливое тело — Чайльд содрогался, захлёбывался в болевых ощущениях, насаживался на пальцы плотнее, двигаясь бёдрами навстречу чужим рукам — пьяное сознание требовало исключительно большего, несомненно болезненного и распаляющего. Тарталья вскинул голову, рвано, растянуто простонав что-то нечленораздельное в своё запястье, в следующий же момент прикусив мягкую кожу на нём: мокрые губы, мнущие кадык, оглаживающая член рука, большой палец, растирающий тягучий эякулят по головке, давящие движения пальцев внутри, вбивающиеся в мягкую точку — удушающе. Чайльд задыхается. И Чайльда это точно заводит.       Звон пряжки, Чжун Ли дразняще медленно вытягивает ремень из брючных петель — Чайльд изнывает, Чайльд просит: кажется, вслух. Ладонь Чжун Ли давит на вспотевший содрогающийся живот юноши — Тарталья кусает чужие губы, жмурясь и выдыхая с привкусом байцзю. Чжун Ли входит мягко, почти осторожно, но не спрашивает разрешения на продолжение — лишь мельком следит за реакцией юноши, скулящего на выходе. Входит на всю длину и двигается ритмично-равномерно, поднимает стройные ноги и удерживает за лодыжки на уровне своих плеч. Тарталья не знает, куда деть руки: хватается за хрустящую простынь, тянется к члену и пьяно теряется, не попадая в ритм с интенсивными толчками, выбивающими похоть, боль и скопившуюся в сознании желчь. Чжун Ли меняет положение, дозволяя Тарталье неосознанно желанную близость: садится, крепко держа спину и поясницу, взглядом предлагает Чайльду двигаться — и тот с глупой благодарной улыбкой насаживается на член, сбивая стройный ритм. Чжун Ли шипел всякий раз, когда орган болезненно сгибался в глубине чужого тела — вновь перенял инициативу, вдалбливаясь в Тарталью уже сзади, крепко удерживая юношу за ягодицы. Чайльд лишь всхлипывал: руки, держащиеся за край кровати, соскальзывали, плечи содрогались в унисон с размеренными толчками; волосы липли к лицу, полупрозрачная нить слюны тянулась из приоткрытого рта Тартальи, цепляясь за ткань смятой простыни — затуманенным взглядом юноша пытался рассмотреть напряжённое лицо Чжун Ли в деталях, насколько ему позволяло положение головы, повёрнутой набок. Внутри жгло и тянуло — Чжун Ли кончил, с хлюпом выходя из обмякшего тела; простынь под животом Чайльда мокла от тягучей белёсой спермы.

***

      Полупрозрачные золотистые столпы света пробивались сквозь мутное стекло незашторенных окон, с любопытством исследуя небогатое убранство гостиничного номера. Чжун Ли приоткрыл лоснящиеся от утреннего свечения ресницы: грудная клетка дышала свободно и спокойно, лишённая груза чужого тела; покалывающими от онемения пальцами он инстинктивно, спросонья попытался ухватить что-то — оказалось, лишь пустоту. Мужчина сел, тяжко выдохнув: комната пустовала. Столпы света разбивались на тонкие золочёные нити, тянулись к громоздкому деревянному комоду, весело отскакивали от поверхности настенного зеркала. Чжун Ли вспомнил ускользающий запах послегрозовой свежести, привкус байцзю, смешанный с остатками аромата весенней скошенной травы — на комоде лежал мятый обрывок бумаги:

«Теперь я знаю, куда смогу вернуться».