Тишина

Алые глаза прожигают бледное лицо, брови хмурятся. Веснушки на бледном лице видны более чётко и ясно, взгляд скользит по кислородной маске. Ладони крепко стиснуты в кулаки, ногти неприятно впиваются в кожу, принося лёгкую боль. Тишина давит и отдаётся звоном, что становится всё громче и громче, пока Бакуго не нарушил покой. — Чёртов Деку, — выплевывает слова с ясным раздрожением. Внимательный взгляд алых глаз наблюдает ровное дыхание. — Как же я презираю тебя. Как же я ненавижу тебя. Так и хочется подорвать это смазливое лицо, стереть эту чёртову улыбочку, которую ты постоянно даришь всем! — голос хрипит и отдаётся режущими ощущениями в горле. — С самого детства ты таскался за мной, питал надежды стать героем будучи обычным человеком, обычной пустышкой, — раздрожение отдаётся шумом в голове и лёгким дымком в ладонях. —Для меня ты очередной мусор на пути, который я запросто превращу в пепел! — Бакуго рычит, срывает голос, а слова все льются и льются из него. — Само твоё существование – это ошибка!! А ошибки принято устранять! Вот и я каждый грёбаный день использовал тебя в качестве груши для битья, думал, ты наконец отстанешь от меня, но видимо ты реальный идиот! — нервной смешок вырвался вместе с оскалом, но вмиг черты лица приняли серьёзность. — Я ненавижу тебя, Деку... Алые глаза потемнели, светлые брови сдвинулись к переносице. Губы плотно сжаты в тонкую линию, а челюсть начинает болеть. Внутри бушует целый ураган разных эмоций, которые смешиваются в одно целое, превращаются в искры на руках с лёгким запахом гари. Говорить становится в разы сложнее. Будто ком в горле преобразовался в острый клубок с шипами, приносящий режущую боль связкам. Вдох сделать почти невозможно, Бакуго задыхается в обильном количестве эмоций, которых он толком понять не может. Злость. Раздражение. Этот спектр эмоций он знает уже давно, но вот остальное разобрать не может. Всё это отдаётся горечью и давит на плечи, заставляет опустить голову и чуть ли не рвать свои же волосы. Выдохнуть Бакуго смог с лёгкостью, но слова так и застряли в горле. Ком удаётся проглотить с трудом, а взгляд всё же стрельнул на измученное лицо. Веснушки всё такие же яркие. — Так бы я сказал раньше, — Кацуки не в силах смотреть, покорно опускает взгляд на больничный пол. — Ты с детства бегал за мной, игнорируя издёвки, побои, да ты даже матери своей родной врал! Лишь бы только подружиться со мной, — плюнул с презрением к самому себе. — Ты считал меня лучшим, блять, другом, когда я видел тебя только мусором на своём пути!! Да чем ты вообще думаешь, а? — молчание послужило ответом. От этого становилось тяжело, но Кацуки и сам знает, что заслуживает это отвратительное чувство. Бакуго только недавно понял, каким человеком он был. От этого становилось стыдно и мерзко, а это вечное чувство вины не покидает его по сей день. — С самого детства ты не упускал надежды стать таким же, как и Всемогущий. Настоящим героем, что спасает жизни нуждающимся... — Внутри всё выло и бушевало, то-ли от зависти, то-ли от раздрожения, то-ли вообще от лёгкой гордости за человека, что никогда не унывал и шёл к цели ради других , а не ради самого себя любимого. Таких людей мало. Все эмоции смешались, как краски в палитре. Если добавишь два разных цвета в одну ячейку, смешаешь – получишь совсем другой, непохожий на предыдущие. А если добавить слишком много разных оттенков – выйдет нечто грязное и непонятное, от чего потом долго гадать надо, что же за цвет-то такой. С эмоциями также только в тысячу раз сложнее и непонятней. Вот и Бакуго понять не мог, что именно чувствует. — Беспричудный, пустышка, бесполезный. И был всё это ты, Деку. Но ты не такой тупоголовый идиот, ты знал это лучше остальных и всё равно старался, терпел и добивался своего, поднимаясь всё выше и выше с самого начала пути, — это было достойно уважения и Бакуго прекрасно понимал. Будь бы он на месте Деку, тоже бы старался доказать всем, что лучше, но есть отличие. Мидория хотел быть героем, как Всемогущий. Бакуго же хотел превзойти Всемогущего. — Ты ведёшь себя как настоящий герой. — удивил сам себя Бакуго, сказав это. Не планировал он всё высказывать. А, черт с ним! — В этом я убедился, когда ты сломя голову и со слезами на глазах мчался спасать меня от грязевого монстра. Видел бы ты свою рожу, — лёгкая усмешка озарила лицо Бакуго. — Тебе было до усрачки страшно, но ты всё бежал ко мне, крича «Я спасу тебя, Каччан!», — в конце искозил голос, тем самым передразнивая, попутно усмехаясь. — Тогда мне хотелось дать тебе леща, чтоб ты думать научился, прежде чем рваться в самое пекло, — без упрёка никак, хотя толку от этого, как из круга квадрат. Вообще Бакуго трудно было вот так вот высказываться. Он привык многое в себе держать, не позволяя этому вырваться наружу. Ну или говорил это всё в более грубой форме, сокрушая всех своим ором. Вот так прямо кому-то (пусть и этот «кто-то» в отключке) говорить было крайне тяжело, даже зная, что тот все равно не ответит и даже не слушает. Но Бакуго это надо было сказать. Всем когда-то кому-то надо выговориться и хотя бы щепотку груза скинуть со своих плеч. — Всемогущий доверил тебе свою причуду – Один за Всех, — тон серьёзный, хриплый, глаза всё так же разглядывают пол. Те же брови, что сведены плотно к переносице и тот же колючий ком в горле, мешающий говорить. — Всемогущий доверился тебе, так не подведи его надежды и харе валятся уже которые сутки в постели!! — не вышло сдержать отчаянный вздох, когда ответом снова стала эта пронизывающая тишина. — Чёрт!.. В груди всё так же тяжело и неспокойно, а эта вечная вина и совесть, что проснулась наконец давили на мозг. — Я стану Героем номер Один, а ты не смей сдохнуть тут в больничной палате, — напоследок тихо кинул, стоя в дверном проёме. После он снова чертыхнулся и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. В ответ ему снова была тишина. Бакуго ненавидел тишину.