Дым прошлого

      Дым. С ним, вместе с копотью неразрывно была связана наша работа. Это он с хрипом и глухим ревом натужно вырывается из прогоревшего глушителя старого скутера. Это его источает ржавая деталь с резьбой, раскаленная пропановой горелкой. Да в конце концов, это именно он витает в воздухе во время перекуров. И тогда он единственный раз за все время имеет хоть насколько-то приятный запах.       В данный момент протекал именно перекур, унося в летнее небо вместе с дымом все напряжение, накопленное за неполный рабочий день. Сквозь густую белесую дымку с легким, но вполне уловимым запахом сухофруктов, солнечный диск на небе казался просто ярким шаром, а его лучи, согревавшие природу, поблескивали на наших с Тсучией обручальных кольцах, когда мы только делали очередную затяжку.       Правда, как бы то попроще назвать, курево наше отличалось. Моя напряженность истлевала вместе с домашним, долгогорящим табаком, самолично набитым мною в гильзы. Я покупал его у знакомого фермера, уже ферментированный, а после, забив порядка сотни сигарет, закладывал их в потертый стальной портсигар Dunhill без гравировок и укладывал в карман.       О чем-то думавшая Тсучия тоже использовала Dunhill, только уже непосредственно сигареты. Она всегда носила их синюю пачку в нагрудном кармане спецовки и почти одновременно со мной прикуривала от потертой Zippo.       Хотя я в тот момент на девушку особо не смотрел, да и фразами мы не перебрасывались. Мы оба задумались. Но Тсучия все-таки изъявляла желание поговорить и поэтому, видимо, что-то мне сказала, но, так как я не услышал ответ, переспросила:       — А, Дань?       Я только несколько удивленно взглянул на жену и спросил:       — Что такое?       Та только мило улыбнулась, стряхнув пепел и сказала:       — Что то ты совсем рассеянный. Перегрелся?       Я отрицательно покрутил головой и ответил:       — Да нет, задумался просто.       Девушка, тряхнув рыжими волосами, на мгновение вскинула вверх брови и спросила:       — О, тоже о мотосезоне думаешь?       Я только вздохнул, достав из кармана комбинезона портсигар и передал его в руки девушке, коротко сказав:       — Читай.       Она быстро оглядела его, а после прочла выгравированную на его крышке надпись:       — Гвардии сержанту Даниилу Матвееву на память от Сергея Илларионова. 2001 год.       — Так а… Что это? — Неуверенно спросила Тсучия.       — Ну, понятно, что это портсигар. Только памятный. — Ответил я. — Его мне подарили в день возвращение из армии. И сегодня — Я поднялся со скамейки — Шесть лет как я демобилизовался из вооруженных сил.       — Демобилизовался… — Задумчиво повторила Тсучия сказанное мной слово — То есть… Ты участвовал в войне? Или просто громкое слово?       — Участвовал. — Тяжело вздохнув сказал я — Довелось.       — И… Где это было? — Спросила девушка, выбросив окурок в урну.       — Чечня. Чечня… — На выдохе сказал я, поняв, что с головой погружаюсь в воспоминания. — Видишь это? — Спросил я девушку, указав на довольно длинный шрам на моей руке. — Вот это я получил во время боя за Комсомольское. Семь лет назад, когда мне было всего девятнадцать…

***

      Кровь окрашивала повязку сколь бы слоев на нее не было наложено, но я, зубами затягивая узел, точно знал, что запекшись, она остановится.       Касательное осколочное ранение в предплечье стало абсолютно неприятным дополнением к сложившейся в данный момент обстановке. И даже не столько для меня, сколько для всего отряда, на время потерявшего такую важную единицу, как пулеметчик. Обагренный кровью мой ПКМ стоял прямо передо мной на куче битого кирпича и строительного мусора, служившего мне укрытием.       Стрельба грохотала, казалось, абсолютно везде. Прямо за мной гремели автоматные очереди всего отряда, включая и Илларионова, что в один момент выстрелил из подствольного гранатомета своего АКС. Но стрельба была и вокруг, доносилась от той доброй сотни боевиков, нас обложившей. Огни выстрелов «бармалеевских» автоматов сверкали почти за каждой кучей мусора на удалении минимум полусотни метров от нас. Да, мы смогли прикрыть отходивших гражданских, только теперь и сами попали в западню.       Найдя взглядом через прицельную планку несколько силуэтов «бабаев» за руинами кирпичного дома, я дал очередь туда. Тело пулемета несколько раз содрогнулось, выплюнув дымящиеся гильзы, что со звоном покатились по битому кирпичу, а из левого окна пулемета с шелестом потянулся длинный язык пустой патронной ленты.       Поняв, что я снова в строю, товарищи усилили огонь, что заставило часть боевиков залечь. Я продолжал садить, едва только замечал какой-либо силуэт впереди себя, как вдруг услышал крик сзади:       — Матвеев, уходим! — Крикнул Илларионов, прекратив ненадолго огонь — Иначе кольцо совсем замкнется!       Развернув голову к старшине, я закричал в ответ:       — Уходите, я прикрою вас! Через минуту сам отойду!       — Данька, не дури! Положат, как пить дать! — Крикнул Серега, выстрелив из подствольного гранатомета.       — А в спину нас не положат прямо! Серега, уходите, вашу мать, иначе отсюда вообще никто живым не вернется!       Старшина нахмурился, но коротко кивнул мне и, повернувшись к остальным, дал команду на отход.       Я, в свою очередь, отошел за соседний дом, где залег за кирпичной кладкой и достал из подсумка две «лимонки», положив те на кирпичи рядом со мной, после чего, поудобнее схватившись за рукоять пулемета, стал ждать. И «бабаи» не стали задерживаться.       Поняв, что стрельба со стороны «неверных» прекратилась, они стали смело, почти в полный рост выходить из укрытий и направляться в мою сторону, видимо, ожидая увидеть горсть недобитых бойцов. Так прошли первые двадцать секунд.       Боевиков подходило все больше и больше, но у меня, собиравшегося подпустить их на дистанцию кинжального огня, то совсем не вызывало страха. Наоборот, меня даже несколько успокаивало то, что я, возможно даже погибнув, заберу с собой как можно больше бандитов. И вот, когда до первых из них оставалось около сорока метров, я нажал на спуск.       Грохот пулемета заглушил речь на чеченском, хруст ботинок по битому кирпичу и позвякивание амуниции боевиков. Их разгрузки в некоторых местах лопались с кровавыми фонтанчиками, заставляя хозяев без чувств оседать в грязь.       Сразу не заприметившие мою позицию боевики стали беспорядочно палить по полуразрушенным постройкам, отчего на пошарпанных кирпичных стенах вздымались фонтанчики пыли. Но я, выцеливая каждого из передового отряда, все-таки смог положить порядка двадцати «бармалеев». Так прошли еще полминуты.       Оставшиеся десять секунд я потратил на то, чтобы бросить в сторону подходящих резервов бандитов две лимонки, а после, наконец, начать отход.       От своих меня отделяли жалкие пятьдесят метров, которые я начал преодолевать, едва только позади меня грохнули два взрыва, отчего по оставшейся от дома кирпичной стене, где я укрылся шаркнули несколько осколков.       Пользуясь замешательством, я замолотил ногами к своим, прямо по простреливаемому коридору, закинув пулемет на плечо, и ясно слышал как шлепаются в весеннюю грязь пули. Но меня, ведомого вторым дыханием и подгоняемого желанием жить несло все дальше и дальше, прямо до спасительной полуразрушенной двухэтажки, куда меня буквально затащили свои, после чего, в сторону боевиков открылся огонь «из всех орудий».       И «бабаи», как я заметил краем глаза, начали отходить, бросая убитых. Это потом мне расскажут, что та минута позволила нашим подтянуть к позиции «Утес», что тоже оказал неоспоримый эффект на редеющий бандитов.       Уже после боя старшина подошел ко мне и, протянув личную пачку «Ростова», впервые обратился ко мне по отчеству:       — Евгеньич, — Сказал он, когда я вставил сигарету в рот — Спасибо тебе. — После чего, пожал мне руку.       И в тот момент, когда его сухая и шершавая рука сжала мою, обмотанную окровавленным бинтом, я вдруг почувствовал, что именно этот амбал двадцати пяти лет от роду мой старший брат, который по-братски волновался за меня, не желая оставлять, а сейчас все, что мог сделать — это по-братски же поделиться сигаретой, которую я дрожащими руками прикурил, привалившись к обшарпанной бетонной стене…

***

      А закончив свою историю, я сделал последнюю затяжку и выбросил дымящийся окурок в урну, присев на скамейку.       — И… Что теперь с Илларионовым? — Спросила Тсучия, выслушав меня.       — Живет и здравствует. Сейчас в Калуге проживает, частенько созваниваемся. Бог даст — еще не раз свидимся, только… — Я вздохнул — Коля Бочаров, Андрей Бортников, Степка Клименко… Их-то нам уж никто не вернет. И с ними я уж точно не свижусь.       Ко мне, привалившемуся на стену гаража, голову на плечо опустила Тсучия, не сказав не слова. Она лишь накрыла своей миниатюрной рукой мою. А слов и не надо было вовсе. Сказано было все, что только можно. А я, глядя на безоблачное небо, вдруг понял: а что теперь то искать в прошлом? Ведь именно сейчас, именно в этот момент я здоров, счастливо проживаю со своей женой 2007 год. И просто надо жить, и жить счастливо.       Жить ради тех, кто не дожил…