Губернаторство как ссылка

В дремучем лесу между Парижем и Версалем

      Охотничий домик между Версалем и Парижем был красивым, удобным и главное — уединенным. Его хозяин недолюбливал охоту, а потому не баловал резиденцию своим частым присутствием, но как человек гостеприимный, предоставлял кров всем желающим, умоляя лишь правильно рассчитывать время, дабы не столкнуться с ревнивыми мужьями или злопамятными возлюбленными. Вот и сейчас маркиз проводил к двери очередную мадемуазель, заверив, что в пятницу вечером его охотничий домик будет совершенно свободен. Пожевал пастилку с запахом кедра. Усмехнулся, вспомнив, на кого искомая мадемуазель бросала пылкие взгляды. Потер правую бровь, дернул себя за левый манжет и поморгал, признавая, что больше всего в американской ссылке будет жалеть вот о таких милых пустячках, которые его веселили.       Направляясь через гостиную в спальню, д'Эвре споткнулся о высокомерный взгляд и замер. В кресле сидел Александр.       — Месье де Рони? — от голоса веселого маркиза повеяло прохладой зимнего утра, — я совершенно уверен, что не давал вам ключи.       — ЗамОк на двери черного хода никуда не годится, — наглый мальчишка, как обычно полировал ногти, — слышал, вы получили назначение? Губернатор Акадии? Отбытие через неделю?       — Какая упоительная осведомленность! Его Величество объявит об этом только завтра. Светлая бровь лениво шевельнулась над голубым глазом, яркие губы скривились, изображая нечто, напоминающее улыбку.       — Не только у вас есть друзья, сударь. Виль-д'Эвре вздохнул, устраиваясь напротив. Он приблизительно представлял, что последует далее.       — Я хочу отправиться с вами. Ну разумеется!       — Не думаю, что это хорошая мысль, месье де Рони.       — Полагаете, можно пренебречь талантливым капитаном, который пробьется на вашем трехмачтовом корабле через водопады в устье реки Святого Иоанна?       — Вам всего восемнадцать лет, наглое чудовище! При всех ваших талантах вам элементарно не хватает опыта! — как обычно, в общении с этим наглецом, маркиз испытывал непреодолимое желание придушить оного. При чем, было не так и важно — говорил что-то Александр или молча смотрел — раздражало и то и другое.       Наглое чудовище задумчиво сбросило камзол на пол и прошествовало к камину, цепляя шпорами ворс ковра. Будущий губернатор Акадии привычно отметил широкий разворот плеч, тонкие черты, словно вырезанные на слоновой кости, верные, скупые движения. Привычно отметил, привычно отвернулся, привычно подумал, что связываться с этим юнцом не стоит. Себе дороже.       — Что это за женщина у вас была сейчас? — голос слишком низкий для такой ангельской внешности. Прекрасно подходит, чтобы отдавать команды, стоя у штурвала. Бывший паж, бывший шталмейстер, бывший ученик герцога де Вивонна, который соловьем заливался о способностях мальчика и мечтал заполучить его себе во флот.       — Вас, мой милый ребенок, это совершенно не касается. Милый ребенок резко повернулся, задев головой светильник, одним прыжком оказался у кресла, схватившись за ручки, подтянул его к себе вместе с сидящим там мужчиной. Он смотрел медленно, так медленно, словно гладил глазами. Скулы, щеки, губы. Прищурился, приблизил рот к виску и легко подул в каштановые волосы. Виль-д'Эвре ощутил что-то вроде горячего смерча, пронесшегося от горла к животу и ниже, еще ниже… В ту же секунду Александр резко оттолкнул кресло и заговорил жестко и сухо одновременно.       — Вначале я полагал, что вы предпочитаете женщин. Но, как оказалось, число ваших связей с мужчинами ничуть не меньше. Потом, думал, что я не нравлюсь вам, сейчас о таком говорят, кажется: «не в моем вкусе». Но, наблюдая за вами последние полгода, могу с уверенностью сказать — у вас нет того, что называют «вкусом» в этом смысле. Вам нравятся красивые и невзрачные, глупенькие и умные, добрые и стервозные, яркие и скромные, мужчины и женщины. Вам, мой дорогой месье, нравятся все. А потому хотелось бы узнать, чем я пришелся не ко двору капризному маркизу Виль-д'Эвре.       Молодой человек вновь отошел к камину, вокруг которого мраморно белели статуи. Пахло смолой и хвоей, под ногами скрипели волчьи шкуры, на столике оранжевели апельсины. Виль-д'Эвре невозмутимо отстегнул от пояса кошель, перебирая монеты и безделушки. Вот, к примеру, очаровательная сережка с золотыми цепочками и барочным жемчугом. Кстати, а где вторая, было же две? Или вот кольцо с солнечными часами. Или… Пальцы выудили кулон в форме мужского органа из полупрозрачного красного камня. Венчала кулон золоченая голова мужчины с медальным профилем. Маркиз нахмурился, торопливо опуская находку в карман. Александр не дрогнул бровью, хотя пристально рассматривал все, что извлекалось на свет божий.       Тишина сгущалась, наполненная усталостью, злостью, неуверенностью.       — Сударь, к чему вам отправляться в дальние холодные и главное — опасные земли? Поверьте, неприятностей, угрожающих вашей жизни хватит и при Дворе, но во Франции хотя бы теплее. Хотите, куплю вам карликового спаниеля? Только сегодня Его Величество учредил специальную должность смотрителя этой королевской породы. Будете есть конфеты, пить вино и следить, чтоб уши у собачек были чистыми, — Виль-д'Эвре встал и направился в угол комнаты, противоположный тому, где застыл Александр. Этот мальчик упрям, но не упрямее маркиза!       — Этьен? — в горьком голосе шуршала усталость, бесконечная, как снежные земли, куда оному Этьену было велено плыть. Виль-д'Эвре очень аккуратно передвинул столик с фруктами и сухо произнес:       — Вот именно поэтому я не собираюсь вас брать с собой, молодой человек. Да, вы правы. Я люблю и женщин, и мужчин. Возможно, я испортил немало жизней, как впрочем, и дал немало шансов. Однако никто из моих протеже не относился ко мне или к нам, когда мы были вместе, серьезнее, чем оно того заслуживало. То же, чего хотите от меня вы, не совпадает ни с моими принципами, ни с желаниями, ни с устремлениями. С вами невозможно проводить приятно время — вы ударяетесь в ревность. Невыносимо расставаться — вы возвращаетесь. Утомительно веселится — вы дуетесь. Та неделя, которую мы провели с вами, должна была быть милым пустячком, а вы, возомнив, что влюблены, последние месяцы не даете мне проходу. Я устал от вас и вашего отношения к жизни. Посмотрите на меня! — голос чуть ли не жалобно вскинулся к потолку, — жизнь прекрасна! Зачем вы мне ее усложняете?       Де Рони оставался совершенно бесстрастным. Вот как ему это удается? — с раздражением подумал маркиз. Кажется, у него только два выражения — надутое, обиженное на весь мир или каменное, как у статуи. Боже милосердный, зачем, вот зачем полгода назад он замутил интрижку с этим мальчиком?       Они прекрасно провели вместе время в Лионе, куда маркиз отправился для инспекции шелковых мануфактур, а Александр увязался с ним, убедив Кольбера, что инспектору нужна будет охрана в незнакомом городе. Вернувшись в Париж, Виль-д'Эвре вновь распластался морской звездой по придворному миру развлечений — охота, театр, кондитерские, месье Мольер, десерты, девицы. Иногда (возможно, чаще чем хотелось бы) волнами накатывали странно-живые ощущения, словно вот сейчас его по бедрам погладили холодные ладони (у него всегда ледяные руки!), ключицу согрело дыхание, пахнущее карамелью (вечно он таскает в карманах конфеты), а в нос щекотно забились волосы (сейчас мода на парики, почему это чудовище пренебрегает модой?). Но все это было неважно. Важно то, что дерзкий юнец бесил до алых всполохов перед глазами, до нервно-трясущихся рук и тумана в голове. Маркиз начал плохо спать, перестал получать удовольствие от свиданий, увязал зубами в карамели, с легкого анжуйского перешел на густое бордо и неизвестно зачем скупал все безделушки, которые попадались под руку. Избегать наивно-настойчивого мальчика было бы унизительно, да и как прикажите избегать придворного при Дворе? Потому маркиз терпеливо ждал, когда все закончится. Глаза, светлевшие при его приближении какой-то яростной, дикой жаждой. Признания в любви с каменно-непроницаемым лицом, всего несколько слов, но таким тоном, который щекотал шею и грудь, от которого у него! загорались уши и полыхали щеки. Александр даже смотрел неприлично — безоглядно и отчаянно, как смотрят в дуло вражеского ружья. Детские глупости! Ему все это надоест и он отправится истязать кого-нибудь другого!       Маркиз прислонился к стене, уперся сапогами в паркет, скрестил руки на груди и намешав во взгляде непреклонность, уверенность и презрение, встретился с голубыми колючими льдинками. Чтобы это чудовище не сказало, у него на все найдутся контраргументы.       Чудовище в очередной раз подчеркнуто спокойно прошествовало по ковру, на этот раз к столику. Подцепило апельсин из блюда, подбросило на ладони. Вытащило из кармана конфету, скривилось. Потянулось к бутылке вина.       — Я понял вашу позицию, сударь. Излагаю свою. Если завтра до вечера мне придет письмо, приглашающее разделить все тяготы вашей ссылки, это будет значить, что вы отнеслись к нам — жест, объединивший его и Виль-д'Эвре, выглядел у Александра на диво убедительно, — настолько серьезно, насколько умеете. Если нет — значит нет. Поверьте, я не притязаю на вашу верность, пусть это будет целиком моей прерогативой. И умоляю, если решитесь рискнуть, не называйте меня "дитя", "ребенок" или "чудовище". Зовите по имени. И да, я не стану возражать, если присовокупите к "Александру" - "мой".       Мальчишка, предъявивший ультиматум губернатору Акадии, отсалютовал кубком, сделал глоток и широкими шагами вышел из комнаты. Хлопнула дверь. Такой длинной речи от наглого юнца он еще не слышал. Как всегда, непроницаемое лицо, голос без интонаций, вот только руки крупно дрогнули, когда мальчик наливал себе вина.        Виль-д'Эвре медленно провел пальцем по краю кубка и допил за Александром остатки бордо.