Там, где тихо

      В палате стояла такая тишина, что легко различался звук капающего раствора в капельнице. Создавалось ощущение, что люди сидели в вакууме, где нет ни света, ни колебаний воздуха. Непонятно, что нагнетало обстановку больше: монотонное накрапывание натрия хлора или два взгляда, направленных в разные стороны.       Арсений смотрел куда-то в стену, мимо Антона, а тот уставился на свои руки, будто впервые их видел. Во всяком случае, лучше бы он смотрел на пустые фаланги, чем на человека у его койки. Оба провели в таком положение достаточно длительный период времени. Молчание затягивало на их шеях узлы, заставляя задыхаться от нехватки слов.       Мужчина сложил руки на груди и тяжело выдохнул. Он не знал, как мог смягчить эту ситуацию.       — Пойми меня правильно...       — Арс, — протянул юноша на кровати и, наконец, посмотрел в упор на гостя, — я все понимаю и я не в обиде.       Ложь. Нихера он не понимал, и это сжирало его с того самого момента, как Попов пересёк порог его палаты. Не хотел понимать.       Они нашли друг друга так спонтанно и неожиданно. Так же неожиданно для самих себя они нырнули в эти отношения. Собралась чудесная пара: мужик, проебавший соулмейта в автокатастрофе, и смертельно больной пацан. Как их вообще свела нелегкая оставалось для обоих загадкой.       Антон цеплялся за Арсения и его стремление жить, а в ответ отдавал Попову всю нерастраченную любовь, которая в нем только была. Они дополняли друг друга, как мозаика. Компенсировали все то, что им в жизни не додали. Окунались в чужие поломанные вселенные и увязали. И, видимо, только Антон не сумел выкарабкаться из этого омута. А Арс молодец. Смог.       — Ты же понимаешь, что это к лучшему? Я хочу быть честным с тобой.       Честным? Честным он был, когда словно ребёнок по торговому центру бегал в поисках ну-такие-звездочки-медовые-их-ещё-в-молоке-купают. Искренним он был, когда в спине своей прогибался, как гимнастка, и выстанывал его, Антона, имя на пике блаженства. Настоящим он был в ту самую секунду, когда плакал на могиле родственной души и прижимался к Шастуну в попытке спрятаться от злобного мира. Арсений сейчас был каким угодно, но только не честным.       Точнее, Антону нахер его честность не сдалась именно сейчас.       — Подождать не мог?       Попов прикусил губу и пристыжено отвёл взгляд. Мог. Конечно, мог. Не захотел просто. Зачем ему, нашедшему новое увлечение, было тратить время на такой балласт, как Антон? Арсению было стыдно, потому что Шастуна он и правда, любил в своё время. Не так сильно, как он того заслуживал, но настолько, что хотелось с ним остаток его дней провести. И он проводил.       Его ни на секунду не смущали ни бледность, ни худоба, ни приступы. Он с Антоном нога в ногу шагал, и всех неугодных за спиной без сожаления оставлял. Потому что мальчонка так сиял, что глазам больно становилось, когда Попов домой возвращался и приносил его любимые шоколадные батончики. Потому что в неуклюжих, длинных руках Арс свой дом находил. Потому что в его продрогшем от холода, потрескавшемся сердце, нашлось немного места для этого лучика. Потому что свет в зелёных глазах не могла ни одна болезнь потушить.       Так он думал, пока Антона на совсем в госпитале не закрыли. Тогда все и покатилось снежным комом прямиком в обрыв. Тогда и расстояние навалилось, и ограниченность времени, и безжизненные глаза. Антон себя тут окончательно р а с т е р я л. Арсений, как ни странно, тоже что-то свое в этой палате оставил. Может парня, а может и последнюю кроху человечности.       — Мог, но ты ведь не глупый. Сам бы все понял.       И это правда. Антон его ложь за километр чуял. Чуял и не выносил страшно. Он бы просек, если бы Арсений с ним фальшивым стал. Если бы в нежных поглаживаниях костяшек, осталась бы только давняя привычка. А он бы сразу это понял. По улыбке, по прикосновениям, по виновато опущенным, прямо как сейчас, синим глазам. Шастуна бы это ещё раньше подкосило, а так ничего, держался ещё. За самый край своего разума держался, но смотрел на Попова без слез.       Арсений не мог с ним так. Уж чего-чего, а правды парень заслуживал как никто другой. И поэтому Арс уходил. Поэтому честно пришёл на свой личный суд и был готов понести любое наказание. Положа руку на Библию (даром, что был атеистом), он клялся, что не хотел сделать больно. Хотел лишь остаться искренним со своим угасающим солнцем. Со своим маленьким ориентиром, который затухал уже даже не по часам, а по минутам.       Мужчина готов был к тому, что его прогонят отсюда. Пошлют в пешее эротическое без карты и компаса. Готов был до последнего слушать хриплый, срывающийся голос Антона, если бы он накричал на него и смешал с грязью.       Шастун заломил пальцы, а после неуверенно улыбнулся. Едва заметно, но до мягких морщинок в уголках глаз и поднятых бровей. Арсений бы задохнулся, если бы вообще дышал последние секунды.       Так улыбались, стоя на краю. Так прощались и встречали новый рассвет. Так отпускали из сердца самых дорогих людей, закрывая за ними дверь и перекрывая им путь назад.       — Я люблю тебя.       Антон сжал его руку в своей ладони так осторожно, словно впервые. Арсений не сумел (не захотел) остановить себя и притянул жилистую руку к себе, нежно целуя костяшки.       Антону больно. Господи, как же ему было больно. Так сильно, что впору было бы вырвать сердце из груди, лишь бы оно не болело от каждого взгляда на Арсения. Это же его Арс. Мужчина, который привносил в его затухающую действительность новые краски. Который дарил смысл на существование. Отплатил бы Антон ему тем же? Безусловно. Он только не понимал, зачем Попов бросал его именно так: со слезами на глазах, с дрожащими руками и бесконечным чувством вины. Им же обоим было от этого лишь хуже. Поэтому на потерянный взгляд голубых глаз отвечал печальной, но искренней улыбкой.       Антон вновь поражал его. Вновь оставался один на один со своим недугом, но отпускал его с лукавой усмешкой на губах. Любил, не смотря на весь эгоизм бывшего любовника. Прощал, хотя и не скрывал боли, что принес ему этот разговор. И этого Арсению вполне себе хватало, чтобы он ненавидел себя за свое новообретенное счастье.       Попов промолчал в ответ на это признание. Потому что врать не хотелось, а говорить без эмоциональное: «я знаю», было как минимум жестоко, да и не честно. От привязанности было никуда не деться, но это не то, что хотел бы услышать Антон пред его уходом. Он знал это наверняка, потому что сам был противником подобного проявления вежливости.       Уходить не хотелось. Они все обсудили, отпустили друг друга, но покинуть это место...       — Я должен идти. — наперекор мыслям произнёс он, не отводя взгляда от болотных глаз напротив.       — Иди. — было ему ответом.       Где-то за дверьми палаты Арсения ждала другая жизнь, другой мужчина и другие впечатления. Антона здесь не ждало ничего, кроме забвения. Антон за Арсения был до ужаса рад. Так сильно, что рыдать хотелось неимоверно. В голове его поселилось горькое осознание, что время потрачено не на того человека. Не на родственную душу. Арсений внутри себя плакал вместо Антона.       Попов встал со стула. Осмотрел полупустое помещение. Подошёл к окну и резко раздвинул шторы, позволяя лучам солнца скользнуть в палату. Он обернулся на парня и увидел, как солнечный луч пересёк его бледное лицо на две части: озарённую и спрятанную во мраке палаты. Антон зажмурился и тихо хмыкнул, откидываясь на подушки. Он был ослеплён, но не согрет. И вряд ли когда-то теперь сумеет отогреться.       — Прощай, солнце.       — Свидимся ещё. — усмехнулся, но глаза больше не открыл.       Арсений вышел из палаты. Лишь на секунду остановился в проходе и оглянулся. Антон лежал, и только мерное дыхание позволяло убедиться, что он ещё дышит. Он все ещё был жив.       Попов, наконец, закрыл за собой дверь и отправился на выход. Спустя несколько минут после его ухода в палате наступила полная т и ш и н а.