Иной выбор

Это случилось по дороге в Ланъя. Мэн Яо был вполне доволен развитием событий. После того, как отец прогнал его, он поклялся вернуться, заставить признать себя и занять такое положение, чтобы каждый, кто когда-либо насмехался над ним, вынужден был бы склониться к его ногам, униженно прося о милости, — или умереть. Все, что происходило потом, служило достижению этой цели. Он отправился в Цинхэ, потому что только там заслуги ценились выше крови; он нашел самых заносчивых заклинателей и позволил им издеваться над собой, потому что узнал, что больше всего на свете Не Минцзюэ ненавидит несправедливость среди своих людей; он расчищал поля сражений и помогал простолюдинам, потому что Не Минцзюэ с одобрением отозвался о подобных действиях, и Мэн Яо предположил — совершенно справедливо, — что это верный путь к продвижению по службе, хотя пост личного заместителя Не Минцзюэ стал для него приятной неожиданностью. Спасение Лань Сичэня тоже было неожиданностью — случайность, приятная, и, что не менее важно, полезная: совсем несложно оказалось заставить его завести разговор о возвращении Мэн Яо в орден Ланьлин Цзинь, позаботившись оказаться при этом в пределах слышимости Не Минцзюэ. И теперь в его руках было рекомендательное письмо от самого Не Минцзюэ. Хватит ли этого Цзинь Гуаншаню? Мэн Яо не был уверен. Не Минцзюэ дал ему прочесть письмо — обычное письмо одного главы ордена другому, в самом выгодном свете рекомендующее его как обладателя выдающихся умений и всяческих добродетелей, — и, судя по всему, что он слышал о Цзинь Гуаншане, тот будет счастлив заполучить такой талант и закопать его в землю. Но будет ли этого достаточно? Потребуется ли от него что-то еще? И если да — как далеко придется зайти? По чьим головам ему нужно будет пройти, чтобы добраться до вершины? Охваченный тревожными мыслями, он полез в сумку за драгоценным письмом: раз за разом он доставал его, просто чтобы увидеть и коснуться — навязчивое желание, справиться с которым не получалось, — и потому не заметил кролика, прошмыгнувшего у самых его ног. Он споткнулся и упал, стиснув в руке письмо, — и тут он заметил это. В письме было утолщение. Совсем крошечное, просто едва ощутимая выпуклость, которой не должно было там быть. Не теряя времени, Мэн Яо отряхнулся, свернул с дороги и развел у ручья небольшой костер; мать давным-давно научила его вскрывать письма паром, так, чтобы их снова можно было закрыть, не повредив печати и не оставив никаких следов того, что письмо вскрывали. Он не потрудился сделать этого раньше, поскольку уже знал содержание письма — или, вернее, думал, что знает. Он думал, Не Минцзюэ слишком честен и прям, чтобы прибегать к подобным уловкам. Но, напомнил он себе, никогда не знаешь наверняка. Письмо само развернулось в его руке: то самое письмо, что ему показали, и он испытал облегчение, но внутри скрывался еще один листок, маленький и тщательно сложенный, — и он упал бы в прямо ладонь тому, кто, открывая письмо, сломает печать. По-видимому, Цзинь Гуаншаню. Мэн Яо открыл дополнительное письмо. Почерк, решительный и четкий, несомненно принадлежал Не Минцзюэ. Слова… Мы никогда не ладили, и я сознаю, что наш союз заключен лишь против Вэней. Несмотря на это, я прошу вас не придавать значения ни нашей былой вражде, ни неловкости, которую вы, несомненно, испытаете при мысли принять Мэн Яо после того, что произошло между вами в прошлом. Он сдержан в речах и поступках, но мстителен, безжалостен и жесток, однако несмотря на это решил быть хорошим человеком, заслуживающим вашего уважения, как заслужил мое. Считайте, что оказываете мне услугу. Хорошо, что Мэн Яо уже сидел. Он не… он думал, что Не Минцзюэ не заметил. Этот человек пренебрегал множеством вещей, считая их несущественными, никогда не беспокоился о людях, проявлявших высокомерие и грубость по отношению к Мэн Яо или к нему самому, считал (нелепо, глупо!), что просто достойного поведения довольно, чтобы заткнуть их жалкие рты, что, Мэн Яо давно понял, было неправдой… он счел, что Не Минцзюэ простодушен, и умышленно закрывает на многое глаза; он решил, что, скрывая улыбками ненависть и даже свой нрав, обвел его вокруг пальца, обманом заставив недооценивать себя, как стольких до него. Даже Лань Сичэнь, которому он нравился и который обращался с ним хорошо, просто потому, что был хорошим человеком, не знал, каков Мэн Яо на самом деле, — и, насколько это зависит от Мэн Яо, не узнает никогда. Он не понял, что Не Минцзюэ разгадал его, знал, что он полон злобы, гнева, зависти и обид, и думал, что он — что? Что он просто сделал иной выбор? Нелепость. Да кто вообще выберет быть хорошим просто ради того, чтобы быть хорошим? Какая в этом польза? …заслуживающим вашего уважения, как заслужил мое. Считайте, что оказываете мне услугу. Мэн Яо прижал письмо к груди, которая казалась одновременно пустой — и наполненной до краев; подумать только, Не Минцзюэ, гордый, дерзкий, непреклонный Не Минцзюэ, глава одного из четырех великих орденов, единственный, кто действительно побеждал орден Цишань Вэнь, — подумать только, что он унизится до того, чтобы просить об одолжении человека, которого — и это знал весь мир — презирал за малодушие и глупость. Подумать только, что он сделает это ради него. …заслуживающим вашего уважения, как заслужил мое. Это было так глупо. Бессмысленно, бесполезно! Можно ли съесть уважение, если ты голоден? Согреет ли уважение ночью, когда ты мерзнешь? Если к горлу приставили меч, способно ли уважение удержать его? Когда смех врагов наполняет уши, может ли уважение единственного человека помочь пренебречь им? Неужели так важно, чтобы кто-то видел тебя таким, каков ты на самом деле, — и все же решил, что ты чего-то стоишь? …да. Кажется, да. Мэн Яо, не глупи. Твои планы!.. Мэн Яо тщательно запечатал письмо, убедившись, что печать не повреждена и оно выглядит нетронутым; маленькая записка, искренняя просьба Не Минцзюэ за него, в письмо не вернулась. Даже если бы Не Минцзюэ спросил — а он бы не стал, хотя бы потому, что сам не сказал Мэн Яо о дополнительной записке, — Мэн Яо всегда мог сказать, что она просто выпала, а он этого не заметил. Письмо вернулось в сумку. Записку он спрятал в одеждах, расположив у самого сердца. Рекомендательного письма будет достаточно — или нет; Не Минцзюэ нет нужды терять лицо перед Цзинь Гуаншанем. У Мэн Яо было много планов на случай, если его талантов окажется недостаточно, чтобы отец признал его — в конце концов, шла война, а у Не Минцзюэ никогда не было от него тайн. У него были планы — на любой случай.

***

Почти каждый день Мэн Яо мечтал об убийстве своего командира. Когда-то он сетовал в душе на заклинателей клана Не, которые просто не могли отказать себе в невинном удовольствии помыкать тем, кто был выше них по происхождению? Были грубы и упрямы до тупости? Считали силу началом и концом Дао? Он предпочел бы быть последним слугой худшего из них, чем вынести еще хоть мгновение с ним. Ежедневные мелкие унижения: он бранил Мэн Яо за то, в чем не было его вины, награждал презрительными кличками, поручал ему худшие задания, позволял другим играть с ним грубые шутки и даже поощрял их. Избивал, если он осмеливался протестовать, и даже когда он этого не делал — просто чтобы убедиться, что тот не «забыл» свое место. Присваивал себе идеи и плоды упорных трудов Мэн Яо, так что у него не было ни малейшей надежды продвинуться по службе здесь, как он сделал это в Цинхэ, — что обеспечивало отцу возможность спокойно забыть о его существовании, сделав для него лишь минимум, которого требовало уважение одного главы ордена к другому. Он даже сказал… о матери Мэн Яо… Это было проще простого; легко сделать, легко замести следы, и никто никогда не узнает. Мэн Яо не был сильным заклинателем, он начал самосовершенствоваться слишком поздно, чтобы надеяться хотя бы сравняться с другими в силе, поэтому вынужден был искать иные пути: стремиться к количеству вместо качества, изучать все доступные техники — с его блестящей памятью зачастую вполне достаточно было просто один раз увидеть. Он видел техники Вэней, а на поле полно было вэньских мечей; он наклонился и поднял один из них. Убить командира, не ожидавшего нападения, было не труднее, чем взмахнуть рукой, а его труп сочли бы всего лишь еще одной жертвой сражения. Еще один пункт в длинном списке долгов вэньских псов. В самом деле не было никаких причин не делать этого — он уже планировал дезертировать, поняв, что честным трудом никогда не сможет добиться внимания Цзинь Гуаншаня; его цели требовали, чтобы он выбрал иной путь, более рискованный, — но когда он не был готов разом поставить все на кон? Он мог утолить свой гнев, отомстить и забыть обо всем — и ни одна душа бы не узнала. Идеальная возможность. …заслуживающим вашего уважения, как заслужил мое. Мэн Яо скривился и бросил меч.

***

Глупо: упав, тот зазвенел, и командир услышал, и тут же повернулся и заорал на него, обвиняя во всех возможных грехах, отчасти даже справедливо — например, в заговоре с целью его убийства (хотя он ударил бы его спереди, не в спину, но в грудь). Как обычно, он вытащил свой хлыст и, продолжая кричать, стал бить Мэн Яо, сосредоточив удары на плечах, груди и спине, где никто не увидел бы следов; чтобы показать кому-то, Мэн Яо пришлось бы раздеться, что привело бы лишь к новым слухам. Достаточно того, что командир утверждал, что он совершает свои подвиги на спине; никому больше он не дал бы повода говорить то же самое. Мэн Яо стиснул зубы и терпел. Скоро он уйдет… Знакомый звук коснулся его ушей — широкий клинок стремительно покидал ножны. Знакомый настолько, что рот Мэн Яо сам собою открылся, и с губ слетело привычное: — Глава ордена Не, прошу вас, смирите гнев… В самый первый момент, прежде чем повернуться, он решил, что просто ошибся, старая привычка, — или, скорее, память лучших времен — потому что, разумеется, это было невозможно, Не Минцзюэ никак не мог быть здесь, но, вопреки здравому смыслу, он услышал, как до боли знакомый голос прорычал: — Ни за что! В мечтах об убийстве командира, размышлял Мэн Яо, бесспорно, была известная радость, наполнявшая душу теплым светом при мысли о достойной мести, что он свершит, заставив этого человека кровью расплатиться за все. Но смотреть, как Не Минцзюэ старательно избивает его командира за то, что тот посмел поднять руку на Мэн Яо? Еще лучше. — Глава ордена Не, возможно, вам следует остановиться, — некоторое время спустя наконец проговорил он. — В конце концов, он адепт другого ордена. — Да, поэтому я держу клинок плашмя, — ответил Не Минцзюэ, и Мэн Яо пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться. — Я бы не хотел, чтобы у вас были проблемы с главой ордена Цзинь, — сказал он, и это было правдой. — Я здесь по его собственной просьбе, чтобы спасти его, он не посмеет пенять мне, — пренебрежительно бросил Не Минцзюэ, но все же остановился — не слишком охотно — и позволил командиру Мэн Яо убежать; если бы Мэн Яо уже не запланировал уйти, он бы, возможно, обеспокоился тем, кому этот человек будет жаловаться. — Мэн Яо, почему твой… почему глава ордена Цзинь утверждает, что не знает, кто ты? Мэн Яо открыл рот и забегал глазами, думая, что можно сказать, чтобы сохранить лицо всем без исключения и избежать ссоры между Не Минцзюэ, который ему нравился, и отцом, который все еще был ему нужен, чтобы однажды признать его, — рискованный трюк… словно тонкий канат над пропастью… Идти по которому ему не пришлось. Не Минцзюэ остановил его раздраженным жестом: — Если собираешься лгать, просто скажи, что не знаешь. — …Я не знаю, — послушно произнес Мэн Яо. Отец предпочитал делать вид, что его не существует, хотя долг перед Не Минцзюэ требовал от него куда большего; однако признать это означало бы создать ненужные проблемы. — Ты можешь вернуться, если чувствуешь, что тебя здесь не ценят, — нахмурился Не Минцзюэ. — Человек, которого я взял вместо тебя, просто… хм. Ему до тебя далеко. Мэн Яо улыбнулся. — Я благодарен главе ордена Не за предложение, но… думаю, есть еще один способ снискать достаточно заслуг, чтобы у моего отца не осталось иного выбора, кроме как признать меня. Он наблюдал за выражением лица Не Минцзюэ, гадая, увидит ли наконец презрение — но нет, тот просто кивнул, словно составлять планы подчинения собственного отца своей воле — вполне разумный, оправданный и праведный путь. Возможно, так оно и было, если этим отцом был Цзинь Гуаншань. — Я изучал техники клана Вэнь, — сказал Мэн Яо. — Думаю, я смогу проникнуть в их войска. Не Минцзюэ нахмурился. — Ты держал меч достаточно хорошо, чтобы сойти за Вэня, — сказал он… а Мэн Яо даже не понял, что тот прибыл так рано и успел это увидеть… — Но этого не хватит надолго. — Мне это и не понадобится, — пояснил Мэн Яо. — Отец плохо со мной обращался, это всем известно — не так уж трудно будет убедить их, что я дезертировал, потому что мне это надоело. Вэнь Жохань рад будет иметь слугой одного из сыновей своего врага. Именно по этой причине он целый месяц копил синяки на спине. Не Минцзюэ нахмурился еще сильнее. — Тебе не нужно этого делать. — Это поможет нам победить, — возразил Мэн Яо. — Глава ордена Не, вы знаете мои умения; у меня отличная память и я не очень заметен — я могу найти планы, карты, инструкции; я найду способ переслать их нашим войскам. Ни один ваш шпион со мной не сравнится. Подумайте обо всех битвах, которые мы можем выиграть, — о жизнях, которые мы спасем! И заклинателей, и простых людей! — И это принесет тебе необходимые заслуги. Мэн Яо кивнул. Разумеется, это было главным; все остальное — всего лишь пустые разговоры. Не Минцзюэ размышлял, катая по щекам желваки. Обман и интриги не были его сильной стороной; у него были шпионы, как и у всех глав орденов, и он щедро делился с другими добытыми сведениями, но ему никогда не нравилось действовать подобным образом. Сердце Мэн Яо чуть не выскочило из груди, пока он ждал решения Не Минцзюэ. Если бы это был кто-то другой, он бы просто поблагодарил его и попрощался, не делясь своими планами; но Не Минцзюэ отправился к Цзинь Гуаншаню и спрашивал о нем — без подсказки, непрошеный и незваный, — он поднимет шум, если Мэн Яо просто исчезнет. Лучше сказать ему. Лучше сделать ставку на уважение. — …Вэнь Жохань рад был бы иметь в своих рядах отпрыска главы ордена Цзинь, — сказал наконец Не Минцзюэ, медленно и неохотно роняя слова. — Но мой заместитель обрадовал бы его куда больше. Глаза Мэн Яо распахнулись от неожиданности и восторга: — Глава ордена Не, вы предлагаете устроить ссору?

***

Жизнь в качестве Цзинь Гуанъяо была примерно такой, как и предполагал Мэн Яо. Отвратительной, жалкой, мучительной, порочной, лживой… Госпожа Цзинь обращалась с ним хуже чем со слугой; Цзинь Гуаншань, теперь официально отец, завалил его делами, так что он вздохнуть не успевал, и ждал благодарности за щедрый дар; Цзинь Цзысюань выглядел бесконечно смущенным всем происходящим, но явно давно научился держать язык за зубами. «Это не так уж и отличается от жизни в ордене Цишань Вэнь», — размышлял Мэн Яо. Служа Вэнь Жоханю, ему доводилось пытать людей и он обнаружил, что у него есть к этому талант, но не вкус: заставить своих врагов кричать было приятно — как он всегда себе и представлял, но, в конечном счете, вовсе не так приятно, как знать, что Не Минцзюэ доверяет ему достаточно, чтобы позволить подготовить почву для эффектного дезертирства. И определенно это не шло ни в какое сравнение с тем мигом в Знойном дворце, когда глаза Не Минцзюэ, понявшего, что Мэн Яо все же не предал его, наполнились облегчением, и он позволил себе наконец расслабить непреклонно выпрямленную спину и осесть в руки Мэн Яо и Лань Сичэня, который без единого вопроса явился на его зов. И это означало — к немалому его раздражению, — что если Мэн Яо хочет и дальше испытывать это приятное чувство, ему придется… делать это. Быть хорошим человеком. Принимать решения, которые принял бы хороший человек, даже если с его стороны это просто сделка… Добрые дела принесут ему похвалу и уважение людей, которых он уважает больше всего, и оба они теперь стали его назваными братьями; ничего более существенного они дать не могут, но… тем не менее. Он достаточно хорош, чтобы найти способ получить то, что хочет, даже несмотря на ограничивающие его глупые правила… Недавно он представил Цзинь Гуаншаню план строительства сети наблюдательных башен, позаботившись сделать это публично, чтобы никто не мог приписать себе честь создания этого проекта; отца это не заинтересовало, зато присутствующие оценили его усилия, особенно адепты мелких орденов, которым обычно приходилось иметь дело с отдаленными районами. Конечно, многие заявляли, что это очередная интрига Ланьлин Цзинь для получения личной выгоды, но, как ни странно, равнодушие Цзинь Гуаншаня их успокоило. Неважно. Он заставит это работать — со временем. Не то чтобы у него было много времени. Цзинь Гуаншань гонял его как собаку — организация мероприятий ордена, банкетов и прочего в том же духе, ведение переписки, все обязанности помощника — но никаких привилегий. Он даже потребовал, чтобы Мэн Яо помог устроить его… развлечение. Губы Мэн Яо скривились. Если бы он не был настолько предан идее быть хорошим человеком, он бы воспользовался случаем втереться в доверие к отцу — попытался бы заслужить его расположение или, по крайней мере, вызнать его секреты, чтобы использовать их в дальнейшем. Но нет. Он должен был быть хорошим. Есть много способов быть хорошим. Он не стал ждать дожидаться, пока госпожа Цзинь узнает о новом поручении, которым его удостоили, что, несомненно, произойдет — Цзинь Гуаншань не был ни ловок, ни умен, — но отправился прямо к ней и упал к ее ногам. — Госпожа, я поступил недостойно и причинил вам зло, — сказал он, касаясь лбом земли. — Прошу вас избрать подобающее наказание. Она выглядела слегка озадаченной. — О чем ты говоришь? Он молчал. Она нахмурилась и сделала знак одной из своих служанок; девушка вскоре вернулась и что-то прошептала ей на ухо. Госпожа Цзинь бросила на него сердитый взгляд. — И ты ему помог? — Он мой отец, — сказал Мэн Яо, не поднимая глаз. Она фыркнула, явно раздраженная и, казалось, готова была разразиться бранью, но вместо этого лишь задумчиво хмыкнула. Пряча лицо на полу, Мэн Яо улыбнулся. — Ты пришел сюда, — задумчиво сказала она. — Он твой отец, но ты пришел сюда. Ты его осуждаешь? Он молчал. Будет гораздо лучше, если она сама сложит все воедино: определенно, последние несколько недель он намекал достаточно упорно. — Ну разумеется, — продолжала она, и да, вот оно, вот она идет проложенным им для нее путем. — Твоя мать… ты никогда не задерживаешься на приемах с приглашенными для развлечения артистами, ты вечно на кухне, или в задних покоях, работаешь над чем-то. Ты не позволяешь себе никаких удовольствий — готова поспорить, ты всех их презираешь, верно? Внебрачное дитя… а твоя мать вряд ли могла сказать «нет», будучи тем, кем она была. Его мать, когда Цзинь Гуаншань посетил ее, славилась своими талантами — она была образованна, начитанна и прекрасно музицировала. Хотя она и старела, ей было уже за двадцать, в те времена она еще могла выбирать клиентов; она возложила свои надежды на Цзинь Гуаншаня, решив родить ему ребенка. Он оказался недостоин ее надежд. — И все же это недопустимо — хоть ты и побочный сын, но все же его кровь; позор для ордена — обращаться с тобой как с его личным сводником! — Госпожа Цзинь, прошу, накажите меня, — сказал Мэн Яо. — Он, несомненно, попросит снова; как я могу сказать нет? Не в моей власти обвинить и наказать его. — Но в моей, — она наклонилась к нему, сверкнув глазами. — Ты когда-то был шпионом, не так ли? Я слышала, ты говорил об этом на днях — как отправлял донесения на нашу сторону. Когда он снова потребует этого, тотчас же дай мне знать. Я вмешаюсь, и в этом не будет твоей вины. Хорошо, очень хорошо. Но еще недостаточно… — Но госпожа! — запротестовал он. — Он наверняка догадается… — Я не так глупа, чтобы выдать себя, — небрежно отмахнулась она. — Хотя лучше бы делать это пореже… знаешь что? Я поручу тебе сопровождать А-Сюаня. Старик не осмелится давать тебе столь непристойные поручения, когда рядом мой А-Сюань! Идеально. — Госпожа Цзинь слишком добра, — сказал он. Он не слишком любил добывать шлюх для своего отца, в определенной степени это было правдой, но избежать он пытался не этого: нет, чего он хотел избежать, так это лабораторий своего отца, лабораторий, посвященных изучению техник Темного пути старейшины Илина, — в попытке овладеть его могуществом. В это Цзинь Гуаншань тоже не посмеет его втянуть, если Цзинь Цзысюань будет рядом. Хотя — раз уж об этом зашла речь, ему действительно нужно было решить проблему с Вэй Усянем. После того, как тот выкрал остатки клана Вэнь, поднялся большой шум; отец вел кампанию, пытаясь вынудить орден Юньмэн Цзян изгнать его или же взять на себя ответственность за его действия. Остальные ордена наблюдали за происходящим. Что-то следовало предпринять. Что сделал бы хороший человек? Честно говоря, Мэн Яо понятия не имел. Пожалуй, по этому поводу он мог бы посоветоваться с Лань Сичэнем.

***

Мэн Яо всегда знал, что лучший способ заставить кого-то говорить — просто слушать. Лицо, на котором не написано осуждения, наклон головы, свидетельствующий о внимании, — его мать показала ему все уловки, помогающие воздействовать на людей. Он просто не представлял себе, сколь многие готовы согласиться на то, чтобы ими управляли. — Возможно, будет лучше, если вы ему расскажете, — мягко сказал он Вэй Усяню. С помощью госпожи Цзинь он стал регулярно выезжать за пределы Башни Кои; во время одной из поездок он, чтобы оказать услугу Лань Сичэню, вызвался сопровождать Лань Ванцзи во время очередного визита к Могильным холмам, и на сей раз задержался для небольшого разговора. Отец одобрил поездку, считая, что он собирается получить от Вэй Усяня ценные сведения, — и он их получил, правда, совсем не те, что хотел отец. — Вы даже не представляете, о чем речь, — упрямо повторял Вэй Усянь, в волнении теребя рукав. — Это разобьет ему сердце… — А ваше отдаление нет? Подумайте, что он почувствует, если впоследствии обнаружит, что вы скрываете от него причину, все объясняющую… Будет намного хуже, не так ли? — Зачем бы ему вообще понадобилось это выяснять? — Из-за вас, разумеется. Если с вами что-то случится — то по его вине. Пальцы Вэй Усяня напряглись. — По его вине? — Естественно. Почему столь многие желают выступить против вас? Призывают к мести, независимо от того, коснулось их это или нет, и повсеместно без устали осуждают вас? Потому, что он не ладит с вами, потому, что он ни разу не показал, что ваша связь сильна и нерасторжима. В конце концов, даже если ваша тайна — причина возникшего между вами отчуждения, не думаете ли вы, что он будет винить себя во всем, что с вами случилось? Вэй Усянь выглядел пораженным. — Что бы это ни было, вы должны сказать ему, — убеждал Мэн Яо. — Знаете, я разговаривал с главой ордена Цзян… Весьма недолго, но если план сработает, он будет настаивать на проведении нескольких подобных бесед. В голове у этого человека царил жуткий хаос, и ему пошло бы на пользу, если бы кто-то помог навести там порядок. Вот что сделал бы хороший человек. То, что Мэн Яо тоже извлечет выгоду из этого порядка, — приятный побочный эффект. — …Его слова резки, но смятение и боль очевидны. День за днем он выбивается из сил, восстанавливая свой орден, в полном одиночестве… Вэй Усянь вскочил. — Думаете, я не хочу быть там и помочь ему? — воскликнул он. — Но я же не могу просто бросить Вэней! Мэн Яо удивленно распахнул глаза: — Проблема в этом? Вэй Усянь развернулся к нему, его глаза сузились — немного опасно, но в свое время Мэн Яо справился с Вэнь Жоханем. Что такое по сравнению с ним старейшина Илина? — Ляньфан-цзунь, — сказал тот. — Что вы такое говорите? Есть другой выход? — Я не могу сказать, — ответил Мэн Яо. — Мой первый долг — верность отцу. Уверен, вы понимаете. — Ваш отец, — задумчиво произнес Вэй Усянь. — Ваш отец… он первым осудил меня. И все же до сих пор преследует, требуя, чтобы я отдал Тигриную печать Преисподней… он не просто боится моей силы, верно? Ему нужна печать. Он хочет… чего он хочет? — Я не могу сказать, — повторил Мэн Яо. — Но есть кое-что…

***

Мэн Яо пожал плечами, демонстрируя свое бессилие. — Сыновний долг велит мне быть преданным отцу, — напомнил он. — Но у меня также есть долг перед миром — очень трудно балансировать между семьей и совестью. На самом деле у Мэн Яо не было совести, но он кое-что об этом слышал. Вэй Усянь схватил его за руки. — Ляньфан-цзунь, я у вас в долгу, — сказал он, очень серьезно. — Спасибо. А потом выскочил за дверь — вероятно, сначала направившись к Пристани Лотоса, а затем к Башне Кои, где множество улик только и ждали, чтобы он их обнаружил. Когда станет известно о маленьких экспериментах его отца в изучении Темного пути, скандал либо уничтожит Цзинь Гуаншаня, либо реабилитирует Вэй Усяня — а может, даже и то, и другое, — и как раз к свадьбе Цзинь Цзысюаня. Мэн Яо встал и потянулся. Быть хорошим человеком в самом деле было удивительно приятно.

***

Мэн Яо всегда думал, что чтобы быть счастливым, ему нужно превосходить всех. Что его кровь вечно будет вскипать при мысли о том, что Цзинь Цзысюань стоит выше него — всего лишь благодаря нелепой случайности рождения. Однако в последнее время он переосмыслил свою позицию. — Прошу главу ордена простить, — сказал он, улыбаясь — на сей раз искренне. — Это секретные сведения. Я не могу позволить себе предать ваше доверие, взглянув на них. Взгляд Цзинь Цзысюаня потускнел, под глазами залегли огромные круги: он был похож на сонную панду. — Я точно знаю, что ты помогал главе ордена Не в подобных делах. Мэн Яо прижал руки к сердцу: — Я еще не знал… — А-Яо! Пожалуйста! Меня совершенно не волнует, что ты с ними сделаешь! Мэн Яо все-таки не выдержал и рассмеялся: — Я не могу этого сделать, — сказал он, и Цзинь Цзысюань чуть не заскулил, как грустный пес, — потому что уже сделал это вчера. Просто подпишите эти бумаги, а потом можете пойти и поспать, прежде чем ребенок проснется. — Что я могу сделать для тебя? Какой пост тебе дать? — с глубоким облегчением поинтересовался Цзинь Цзысюань, засыпая на ходу. — Я уже второй человек в ордене после вас и практически управляю Башней Кои, — сказал Мэн Яо. — Единственное, чего мне не нужно делать, — выслушивать крики недовольных моими решениями, это ваша задача. — Почему у меня такое чувство, что проигравший здесь — я? — Понятия не имею, — беспечно ответил Мэн Яо. — В конце концов, это ваше наследие. Со смерти их отца минуло четыре месяца — к сожалению, вся эта суета с Темным путем не достигла цели, хотя и успешно восстановила репутацию Вэй Усяня; как только Цзинь Гуаншань оказался в одной лодке со старейшиной Илина, его первейшей задачей стало заставить весь заклинательский мир признать Темный путь законным, хотя и опасным путем самосовершенствования. Мэн Яо пришлось принять другие меры. На самом деле это нельзя было считать отцеубийством: естественно, он был в смятении, узнав, что его отец сделал с бедной госпожой Цинь, и что это означало в отношении Цинь Су, и все случилось как раз когда он готовился жениться на ней — любой хороший человек поступил бы, как он, и все рассказал Цинь Цанъе. Хорошо, что он не последовал первому порыву и не разделил с Цинь Су ложа до свадьбы. Он обдумывал такую возможность, поскольку беременность не позволила бы Цинь Цанъе, этому старому упрямцу, в последний момент пойти на попятный, но вовремя напомнил себе, что хороший человек так не поступит. Хороший человек отправится к своим названым братьям и будет предаваться печальным размышлением о своем затруднительном положении, пока не привлечет внимания хотя бы Лань Сичэня и тот не обратится к нему со словами поддержки. Не Минцзюэ считал, что Мэн Яо мается дурью, и заявил, что вовеки никому не позволит втянуть себя в любовные дела. Тем не менее последовавшее от него вскоре приглашение главы ордена Цинь на совместную ночную охоту — небрежная демонстрация силы, стоящей за Мэн Яо, помогло не меньше, чем дружеская беседа Лань Сичэня, — кнут и пряник. В конечном счете, все это, разумеется, ни к чему не привело в отношении брака, зато убрало с дороги отца — причем таким образом, что Мэн Яо выглядел хорошо, Цзинь Гуаншань — ужасно, а Цинь Цанъе оказался в огромном долгу перед Мэн Яо — с которым к тому же несколько месяцев носились полные сочувствия и сожалений названые братья, не знающие, чем еще его утешить. Какой бы милой ни была Цинь Су, результат даже лучший чем брак. С тех пор у него наконец-то появилась возможность делать, что он хотел, особенно с учетом того, насколько Цзинь Цзысюань был занят младенцем-сыном, у которого были колики, и бесцеремонными шуринами, которые постоянно навещали его. Разговоры с Мэн Яо действительно пошли на пользу Цзян Чэну — у него было много проблем, как подозревал Мэн Яо — начиная с самого детства, благодаря невероятно неудачным решениям и поступкам старшего поколения семейства Цзян, и ему очень помогло наличие понимающего слушателя, способного управлять его эмоциями — и даже изменять их. Его отношения с Вэй Усянем постепенно восстанавливались, хотя внезапный роман последнего с Ханьгуан-цзюнем создавал определенные препятствия на этом нелегком пути, вновь пробуждая к жизни забытые нежные чувства — ревность, чувство собственничества и страх, что он вновь теряет своего лучшего друга. (А вот Лань Сичэнь был в восторге. По-видимому, он давно обо всем знал, но ни разу даже виду не подал. И что-то насчет… локвы? Впервые в жизни Мэн Яо не хотел знать.) На самом деле Мэн Яо гораздо больше гордился блестящим ходом, который совершил, на время отправив Су Шэ в свиту Цзян Чэна, — Су Ше всегда больше всего на свете желал уважения, ненавидя без исключения всех, кто был выше него по положению (к сожалению, таковых в мире было большинство), но необходимости выслушивать в течение нескольких месяцев бредни Цзян Чэна хватило, чтобы даже он проникся сочувствием, невзирая на разницу в их положении. В конце концов он даже согласился снять проклятие с Цзинь Цзысюня. Нет, все складывалось очень хорошо: его поддерживали главы всех четырех великих орденов и старейшина Илина, он мог переложить ответственность за то, что ему не нравилось, на плечи Цзинь Цзысюаня, а любой, кто хотя бы подумал назвать его сыном шлюхи, очень быстро отказывался от своего намерения, обнаружив перед собой острие ножа малыша Сюэ Чэнмэя или полные слез глаза Мо Сюаньюя — в зависимости от того, какой подход те признали более действенным в данном случае. Невероятно, но эти двое были теперь неразлучны, считая друг друга братьями: Сюэ Ян, двенадцатилетний преступник из Куйчжоу (Вэй Усянь пришел в ярость), бывший самым талантливым последователем Темного пути в маленьком выводке Цзинь Гуаншаня, и Мо Сюаньюй, неуравновешенный, трусливый — и к тому же обрезанный рукав! — побочный сын, которого Цзинь Гуаншань вернул в Ланьлин, специально чтобы досадить Мэн Яо. В надежде, что они уравновесят друг друга, Мэн Яо умышленно поселил их вместе, и это удивительно хорошо сработало. Конечно, Мэн Яо все еще понятия не имел, что делать с любым из них, особенно с тех пор, как выяснилось, что они влюблены в двух странствующих заклинателей — очевидно, Сюэ Ян тоже был обрезанным рукавом, только гораздо лучше это скрывал, — но он полагал, что, в сущности, это не имеет значения. Он разберется с этим. Со временем. Время у него было — время и хорошая компания, теперь, когда Песнь очищения помогала справиться с бесконечными приступами ярости Не Минцзюэ. Лань Сичэнь пообещал научить ей и Мэн Яо, чтобы они могли вместе играть для Не Минцзюэ, а после Мэн Яо, в свою очередь, предложил выучить ее и Не Хуайсану: как для того, чтобы помогать успокоиться старшему брату, так и чтобы быть уверенным, что он будет в состоянии успокоить и себя в том неизбежном будущем, когда продвинется на пути самосовершенствования достаточно далеко и сам столкнется с семейной проблемой. В конечном счете, уважение, кажется, все же было тем, чем можно жить.