afterglow

Всё кажется нереальным. — Гляди, Люмин, — хихикает Ху Тао, щелкая пальцами, чтобы привлечь её взгляд. Они стоят на балконе в одном из номеров на постоялом дворе, едва не прижимаясь к перилам. Здесь прохладно, едва не холодно даже, на самом деле, но после Драконьего Хребта, право, что угодно покажется ужасающе теплым, приятным и вообще чуть ли не родным. Люмин поворачивается лениво как-то совсем, изгибая бровь. Молчит поначалу. Крутит блондинистую прядь между пальцев, скинувшая перчатки с рук еще где-то на входе в номер. У нее руки потрепанные, все в шрамах, огрубевшие от оружия, когда как у Ху Тао через все те скалы и бесчисленные ранения кисти всё равно словно с картины списанные: нежные, бледные ладони с матовым черным лаком на острых ногтях манят и выглядят так, что их хочется заключить в своих и держать не переставая. Люмин сама не замечает как засматривается. Ху Тао просто невероятная, честное слово. Ну или путешественница не видит в ней и изъяна. Может, поэтому они и сошлись. — Да? — спрашивает она недоуменно, когда та лишь подмигивает, складывая руки лодочкой вместе, чуть вытянув те перед собой. И улыбается, моргает пару раз, когда, радостно-весело отряхивая руки, выпускает из ладоней порхающий огонёк-бабочку, смотря, как тот взлетает к небесам: чёрным еще, как смоль, лишь изредка разбавленным тусклыми по сравнению с рыжим пламенем складывающимися в редкие созвездия звёздами. Люмин смотрит на него, словно зачарованная, когда смех красноглазой девицы в ушах трезвонит, будто колокола в соборе Барбатоса — громко, навязчиво, но вместе с тем чертовски красиво. Как сейчас она помнила восхищенные слова Барбары, и как же понимала она молодую сестру; как же хотелось ей сказать то же самое. — Красиво, правда? — спрашивает она, вскидывая брови, словно ребёнок. «Красиво, правда?», — спрашивает она мягко-мягко, что с её образом не вяжется совсем-абсолютно, но еще сильнее вселяет в душу тепло. — Я давно хотела тебе показать. Голос у хозяйки «Ваншен» игривый и звонкий, и его, верно, слушать можно хоть целую вечность, думает Люмин ненароком — и не ошибается ведь. Были то песни, стихи иль их строки, каждая звучала, словно тонкий ключ, журчащий в тихом прибое — невероятно красноречивой была Ху Тао, как бы ребячески себя не вела. Может, поэтому они с Син Цю общий язык и нашли. Может, поэтому Сяо каждый раз так говоряще хватался за голову. Может, поэтому Паймон, не в силах терпеть издевки госпожи Ху, что непременно пришлось бы выслушивать в провиснувшей тишине, так часто испарялась в едва видимой звёздной пыли. Люмин слабо улыбается ей, сжимая в руках широкий деревянный парапет и подставляя лицо лёгкому ветерку, сгонявшему своей прохладой всю сонливость. Который был час? Скоро, должно быть, рассвет. — Да. Очень, — отвечает она, сама того не замечая касаясь ее опущенного запястья. Ху Тао называет бабочек феями. Ху Тао делает их из огня и отправляет в полёт. У Ху Тао за спиной до блеска заточенное копьё, целое бюро, оставленное на плечах Чжун Ли, и жуткие, жуткие кошмары, снящиеся по сей чёртов день, Люмин знает. Не может не знать. Пальцы переплетаются сами собой. У Люмин в радужках — кристаллы, вихри и мерцающие яркие звёзды. Она поджимает губы, едва заметно краснея, когда подпирает подбородок рукой; локти у неё с холода красные, сухие, а дыхание тихое-тихое, какое и не услышишь вообще, если не прислонишься вплотную. Ху Тао любит спать с ней в обнимку, вслушиваться в пульс и встречаться с ней взглядами — и никому ее за это не судить. Потому что у Ху Тао в глазах расписной душистый цветник, горящий в розовых фонарях, развешенных на балконе. Она улыбается, коралловый блеск на её губах играет в тусклом свете разгоревшихся фитилей, и каждую улыбку её эту путнице хочется ловить, зарисовывать, учить наизусть, чтобы непременно никогда не забылась — и неизменно улыбаться в ответ, каждый раз как в первый желая, чтобы это никогда не кончалось. И не кончается ведь, верно повторяясь, словно все три стрелки на её карманных часах. Люмин не знает, право, сколько за это должна. Люмин и не хочется знать, если честно. Потому что на балконе вьет запах свежая шелковица, вплетенная Ху Тао в излюбленное кепи, потому что на балконе видно, как запускают в гавани первые фонари, изготовленные на праздник, и потому что не гаснет никак огненный мотылёк, порхающий у луны, словно лишь для них двоих и горит. Потому что Люмин не замечает, в какой момент влюбилась в её запах. Как не замечает и того, в какой момент влюбилась в неё. Да и не важно ей это, верно. Потому что на балконе — предутренний полумрак, сияющие глаза и блестящие, дурманящие улыбки. Потому что Ху Тао называет бабочек феями. И уже за это можно отдать всё.