Happy(?) birthday

— Себастьян, — Сиэль запрокидывает голову, обнажая из-под расстегнутого белоснежного воротника острый кадык, почти рвущий нежную кожу; наблюдая, как по потолку сонно пляшут тени, странно огромные и глупо вытянутые, отбрасываемые тусклым светом ламп. — Я теперь взрослый? Детский, неожиданный вопрос застает Себастьяна врасплох. Тот поднимает брови, аккуратно отставляет в сторону пустой подсвечник, на поверхности которого, его же усилиями, будто в зеркале, отражается комната, испещренная мелкими царапинами на старом золоте, и почти бесшумно приближается к креслу, в котором тонет все еще почти женская фигурка, даже со временем не изменившая своей детской хрупкости. Сиэль, может, стал выше, обзавелся пустым, холодным взглядом и почти взрослым лицом, но андрогинная, аристократическая внешность, тонкие длинные пальцы, бледная кожа и большие, на маленьком лице смотрящиеся почти до нелепого гармонично глаза, никуда не исчезли. Как маленькое проклятие. Очередное. Сиэль своими большими глазами смотрит в самую душу, по крайней мере, Себастьяну хотелось бы так думать. Ему так кажется. Люди, кажется, говорят, что время лечит, но Себастьян, глядя на Сиэля, сильно в этом сомневается. Время — оно, может, и лечит — но не тех, кому действительно нужно. Сиэля вот не залечило совсем — только разбередило старые раны. Себастьян уверен, что демоны не грустят, но Сиэля пропажа души совсем не волнует, на него взглянешь — и удивляешься, как он в этой грусти совсем не утонул. Раньше, ребенком, он ненавидел, а теперь ненавидеть некого. Может, и грустит из-за этого, повзрослевший маленький демон. Ему сегодня исполняется восемнадцать, а для Себастьяна он все еще маленький мальчик с горящими ненавистью глазами, сначала лишенный детства, семьи, а потом — друзей, невесты и души. У других детей строгие родители отнимают игрушки и сладкое перед ужином. У Сиэля дядюшка Бог совсем все отнял, не оставив даже пенни, а потом, не успокоившись, раздел до нижнего белья. Дорогого, шелкового, а что ему — мальчику с глазами, в которых огнем горящая ненависть постепенно сменяется пустой, щемящей грустью. Такой глубокой-глубокой, утянет — не заметишь. Себастьян, вот, даром, что демон, не заметил. Сиэль изо всех сил делает вид, еще с двенадцати, что вот он — совсем взрослый, самостоятельный, все знает сам, все умеет. Приказывает Себастьяну научить его драться. Себастьян улыбается уголками глаз и вручает ему скрипку. Скрипка летит в угол, обиженно звеня струнами, Себастьян укоряюще смотрит на хозяина, а у самого в глазах, не потухая, пляшут и кружатся смешинки. Двенадцатилетний Сиэль ругается на него и на безнадежно сломанную скрипку, на десять минут переставая корчить из себя ледяную глыбу, машет смычком, как шпагой, чуть не протыкая Себастьяна. Себастьян отпаивает его чаем с мятой и учит держать себя в руках, как подобает юному лорду. Юный лорд плюется чаем и отвешивает ему крепкую пощечину. Шесть лет спустя Сиэль уже не делает вид, он правда и взрослый, и самостоятельный. Машет шпагой, стреляет и сам завязывает шнурки, путаясь в кончиках, и покорно пьет чай с мятой, не жалуясь, что, мол, горячий. Он не корчит из себя ледяную глыбу, он и есть — лед, искрящийся холодными искрами, не тающий даже под лучами весеннего солнца. Совсем-совсем пустой внутри кусочек мороза, хрупкая, переливающаяся снежинка. Если согреть снежинку в ладонях — умрет, растекшись крошечной лужицей, так что Себастьян даже не пытается притронуться. Он заботливо окружает снежинку холодом, чтобы та — совсем одинокая — не растаяла, оставшись каплей на тонкой летней травинке. И, хоть Сиэль взрослый, Себастьян совсем не замечает перемен. Повыше ростом, пониже голосом, с похудевшим взрослым лицом — такой же. Он с самого детства совсем не ребенок, да и куда ему, мальчику, у которого из всего, что он любил и помнил, только и осталось, что деньги и сумасшедшая тетя, вся в крови и злости. Себастьяну, равнодушному демону, хочется подарить ему кусочек того упущенного времени, толику родительской заботы, а он поневоле становится тем, кто у мальчика с горящими жаждой мести глазами отбирает даже душу. И глаза тухнут, становясь такими же пустыми, как у самого Себастьяна, и в то же время полными детской грусти. Детская грусть сменяется взрослой, и это немногим помогает. Во взрослой грусти меньше вопросов, она не спрашивает, почему небо такое голубое, но ответов на взрослые вопросы, часто, совсем никто не знает. У Себастьяна такой вопрос только один: почему он остался рядом? Ему кажется — потому что Сиэля нельзя оставить одного в целом мире. Наверное, так и есть. Может, потому что он не смог бы уйти. Себастьян старается об этом не думать, он же демон. Демоны не привязываются. Демоны не привязываются к детям, даже к обычным, а к детям, которые в одиночку несут на плечах груз, придавливающий к земле, мешающий идти дальше; к детям, которые любят сладкое и не умеют улыбаться — тем более. Себастьян и не привязывается. Он старается так думать. Наверное, Сиэль все же взрослеет. Взрослеет внутренне, зарастая плотной каменной стеной непонимания и обиды. Он больше не шутит и не задевает Себастьяна, он только часами тренируется драться, чуть шире раздаваясь в плечах, и на их фоне талия только становится тоньше. Сиэль больше не любит сладкое, не любит настольные игры, не любит Лиззи. Он любит одиночество, кофе и, совсем неожиданно — скрипку. Себастьян терпеливо учит его не по возрасту сложным песням, и Сиэль терпеливо учится. Сиэль к нему тянется. Тянется за прикосновениями: случайными, почти незаметными. Борется с одиночеством. Себастьян бы посоветовал привыкать к нему — бесконечному спутнику демона, без конца и без края, но разве Сиэль его послушается. Он не делит мир на правильно и неправильно, хочется и не хочется, надо и не надо. В мире Сиэля нет черного, нет белого, есть нескончаемый серый цвет, Себастьян и скука. А сейчас Сиэль сидит, теряющийся в огромном кресле, и вопросительно смотрит на него, ожидая ответа. Себастьян скользит по подсвечнику пальцами в перчатках, смахивая несуществующую пылинку, и задумчиво отвечает, сцепив руки в замок: — Наверное, повзрослели, милорд. — Тогда поздравь меня с днем рождения, — просит Сиэль, перебирая пальцами ткань покрывала на подлокотнике. В темноте почти незаметный, маленький-взрослый, он сидит, подогнув под себя длинную тонкую ногу, задумчиво откинув голову на спинку. Темные пряди, длинные, отросшие за четыре года, спутались за спиной, еще больше делая его, в тусклом свете, похожим на девушку. Себастьян задерживает взгляд на ресницах, длинных, отбрасывающих четкую тень на щеки. — Я поздравлял вас утром, — он незаметно для себя перебирает тонкую цепочку часов, тихонько звенящую под пальцами. — Вы хотите еще раз? — Хочу, — упрямо заявляет Сиэль, поворачивая к нему голову и впиваясь глазами. — Приказываю. — С днем рождения, мой Лорд, — Себастьян уважительно склоняется, не выпуская из рук цепочку. — Глупость, — Сиэль раздраженно отворачивается, провожая глазами скачущие по потолку тени. — Разве поздравляют без подарка? Себастьян улыбается, ловя подвох, но все равно делает недоумевающий вид, подхватывая правила молчаливой игры. Сиэль так давно не играл, считая себя слишком взрослым для такой детской чепухи, что сейчас Себастьян разрешает ему все, что тот захочет. — Но ведь вашим подарком с утра была новая скрипка, — он будто со стороны слышит удивленные нотки в голосе, внутренне же гадая, что хочет от него Сиэль, спрятанный в кресле. — Разве этого недостаточно? — Ты ведь сам только что поздравил меня снова, — ворчит Сиэль в стену, не удосужившись даже повернуться. — Глупый и невоспитанный дворецкий недостоин семьи Фантомхайв. — Я приношу свои извинения, — дворецкий улыбается, но голос звучит виновато, разрывая тишину слишком большой для них двоих комнаты. — Вам нужно что-то еще, мой Лорд? — Подарок, дубина, — тот закатывает глаза — Себастьян не видит, но знает — и разочарованно вздыхает. — Поцелуй. — Поцелуй? — Себастьян переспрашивает, хотя прекрасно слышит каждое слово, каждый вздох Сиэля. — От меня? — Повторять не буду, — Сиэль резко разворачивается, и Себастьян, вместо давно привычной задумчивой грусти, видит в больших-больших глазах смущение пополам с вызовом. — Ты слышал. Не можешь меня ослушаться. — Мог бы, — задумчиво поправляет дворецкий, подходя ближе к креслу, почти вплотную, нависая над Сиэлем, в тихой комнате каждый четкий шаг эхом летает по потолку. Сиэль вздрагивает, но взгляд не отводит, упрямо продолжая, даже не моргая, гипнотизировать Себастьяна. — Вы ведь сами не уверены, верно, мой Лорд? — наклоняется чуть ниже и горячим шепотом опаляет чужое ухо, мгновенно вспыхнувшее, будто бумага, окруженная языками пламени. — Отдаете приказы и совсем не думаете о последствиях, — губы почти касаются чужого виска и Себастьян почти себя контролирует, слушая сбивчивое биение чужого — и, кажется, своего - сердца. — Так не похоже на вас. — Тогда почему не ослушался? — Себастьян почти чувствует, как в пустоте Сиэля полощется, не умещаясь, страх, смешанный с интересом. — У вас ведь сегодня день рождения, — он улыбается вкрадчиво, кончиками пальцев в перчатках скользя по чужой, вздрагивающей груди. — А я и вправду не подумал о подарке. Опрометчиво, — слова, донельзя четкие, рассекают воздух, сгустившийся до жирной сметаны. — С моей. Стороны. У Сиэля, взрослого, губы мягкие, пухлые, почти детские, с остервенением вцепившиеся в Себастьяна, как в соломинку посреди соленого, бушующего моря. Он несмело сначала, но крепко обнимает дворецкого за шею, притягивая его ниже, ближе, заставляя руками опереться о подлокотники, по обе стороны от себя. Сиэль неумелый, но учится быстро, прикрывая глаза пушистым опахалом ресниц. С днём рождения, маленький взрослый.