Всё начинается с чего-то

Всё начинается с простой встречи: предложения увидеться на выходных, потому что друг без друга терпеть эту жизнь невыносимо. Всё начинается с предложения выпить где-то под конец дня, когда зимнее солнце скрывается за горизонтом так рано, что седьмой час без света действует на глаза и нервы. В первую очередь потому, что Кенмой Акааши никак насладиться не может. Во вторую и все последующие — потому, что только ему терпеть эту жизнь невыносимо. Всё начинается после четвёртого бокала вина, которое, как известно, развязывает язык не хуже случайного попутчика в поезде; которое угнетает сознание и прибавляет какой-то, что ли, смелости, развязности, раскрепощённости, и Акааши больше не страшно приблизиться к Кенме на расстоянии убитых наглостью сантиметров. То есть — вплотную, впритык, нарушая границы чужого личного пространства. Настолько близко, что никак не разобрать, откуда, чёрт возьми, берутся мурашки: метель за окном тому причина или тепло, рукав футболки которого не скроет. И от сладкого безумия не спасёт. Чувствовать Кенму не мешает и одна неприятность. Слабость Акааши, лёгкое разочарование, от которого становится не по себе самую малость: на худом хрупком теле — снова футболка Куроо-сана. И для пьяного мозга новое испытание — построить логическое объяснение всему этому показному действию, найти причину беззвучного, но громкого: «Смотри, он мне до сих пор нужен», и моментально восполнить запасы смелости, чтобы обиженно сказать: — На тебе опять его футболка… — Ну, мы же друзья. Кенма дразнится, в который раз отвечая подобным образом, в подобной манере, с подобными болью в глазах и нерушимой уверенностью в голосе. Задевает… задевает до глубины души, ведь Акааши знает. Знает, что с бывшими дружбу водить невозможно. — Мои футболки ты не носишь, — обиженно произносит, тут же об этом жалея, тут же обвиняя себя за то, что позволил себе выпить лишнего. — Ты такой милый, когда ревнуешь… — поднимает глаза на Акааши, кончиками пальцев касается его щеки и оглаживает скулы. — Можешь снять её, если хочешь. Очередная провокация — результат прошлого, вбитый в сознание, встроенный в модель поведения. Куроо изменил Кенму полностью, утащил за собой настолько далеко, что Акааши жизни не хватит, чтобы его догнать. Во всяком случае, в это ему не верится, и шаг вперёд не приближает — отдаляет всё больше, заставляет отчаяться, сойти с ума и понадеяться, что за литрами алкоголя можно спрятаться. И там, где их нет, где их пути никогда не пересекутся, появится новое. У Акааши в голове, буквами на бумаге — составляющими его нового романа про любовь, истощённую испытаниями, про самую счастливую любовь в конце. Чужие ладони ложатся на щёки. Акааши не понимает, для чего нужен Кенме. Не понимает, нужен ли ему вообще. Жалеет, что не сдержался снова, что в который раз приехал к нему на съёмную квартиру, что далеко от старого дома, далеко от воспоминаний о Куроо и места, где им когда-то было хорошо. Здесь же — обоим плохо. Акааши уверен только в этом, хоть и навязывает себе, пытается верить, что Кенме с ним на секундочку лучше. Что, целуя его, он забывает о Куроо. Что, тихонько постанывая на ухо, он думает лишь об Акааши. Вино кружит голову. Притупляет обиду на жизнь, что никак не даёт им быть вместе. Притупляет обиду на Кенму и его чувства к другому. Притупляет обиду на себя за то, что не в силах отстраниться, за пустую надежду и чернила в руках — попытку сократить тернистый путь до метров, до чёртовой пары метров до него. Всё начинается с желания сорвать с Кенмы эту грёбаную футболку, с мысли, что это последний раз, с вранья себе: какой же это последний раз, если ты зависим? Акааши тянется к мягким сладким губам, но снова попадает в игру. Кенма себя целовать не даёт, дразнится только, заставляя к нему тянутся, заставляя подмять его под себя и нависнуть сверху. Однако жадности, нетерпения нет. Устраивается у Кенмы между ног поудобнее, слегка прижимает его своим телом к не разобранному в гостиной дивану и смотрит ему в глаза, в этом холодном пьяном вечере кажущиеся особенно прекрасными. Скользит взглядом по лицу, к губам, невесомо касается их подушечкой большого пальца, оглаживает подбородок, оттягивая момент, изводя их обоих, испытывая, проверяя, убеждаясь в том, что Акааши желают так же сильно. — О ком ты сейчас думаешь? — вдруг шёпотом спрашивает, прижимаясь к Кенме сильнее, будто от этого его ответ зависит. — Только о тебе, — в нетерпении обнимает Акааши за шею, собственнически притягивая его к себе, и тихонечко, будто умоляя, произносит: — Поцелуй меня… И как бы Акааши самому себе ни противился, как бы ни убеждал себя в том, что услышанное — ложь, Кенма врал лишь отчасти. Куроо он болен до сих пор, но давно выздоравливает. Людей лечат другие люди. И однажды Акааши поймёт, что там, где он делает один шаг, к нему навстречу — делают десять. Однажды Акааши поймёт, что их с Кенмой пути пересекаются. Однажды Акааши дождётся, и самая счастливая любовь будет не только на страницах книги, ведь для них с Кенмой — всё только начинается.