Короткие мгновенья

      Саморазрушение. Единственное, чем Эдгар занимался последнюю неделю, буквально балансируя на грани падения в депрессию. Никчемность, ни на что не годность. Чего он добился в этой жизни и для чего живёт? Он не знает ради чего все это. Боже, какой же он жалкий — именно так и думает парень лёжа на кровати и глядя в потолок.       Такие приступы были характерны для него в подростковом возрасте и могли затянуться надолго, ни к чему хорошему не приводя. Чёртова пучина отчаяния затягивающая в себя, закрывая собой хоть какие-то проблески света. Может ему вообще не стоило жить? Что есть жизнь сейчас? Говорят, если чувствуешь боль, значит живёшь. А если вообще ничего не чувствуешь?       Он чёртов балласт тянущий всех вокруг за собой в эту тьму. Она уже давно не только смотрит в ответ, но и цепляется миллионами своих липких отростков. Это даже смешно. Зачем вообще трепыхаться? Проще отдаться на волю такой знакомой тьме, дать проглотить себя и навсегда успокоиться. Нет боли, чувств, никакой жалости к себе и своей никчемной жизни.       Что это? Чей-то голос ещё пытается вывести его из этого состояния? А, Байрон. Да, это он. Зачем он это делает? Ему ещё есть дело до такого как он? Чем парень заслужил это? Просто ничтожество. Возможно, он всегда был этим мусором под ногами, просто иногда забывал об этом. А теперь вот очень ясно осознал, захлебываясь в собственной ничтожности.       Что же он творит? Нет, единственное, что он не позволит сделать, так это затянуть и мужчину вслед за собой. Оттолкнуть, избавиться, пусть будет больно, пусть обожжется, пусть отступит.       В очередной раз открыв дверь перед нагрянувшим к нему Байроном, Эдгар в этот раз встал в дверях не пропуская дальше. Тот снова интересуется, как его самочувствие и повторяет, что пора бы вылезти из комнаты. Хватит. Хватит этой заботы, хватит будить эти чувства, просто перестань.       Мужчина протягивает ладонь, чтобы прикоснуться ей к руке Эдгара ещё сжатой на ручке двери, но тот неожиданно резко отбивает её. — Уходи, — голос у него сухой, не выражающий ничего. Парень даже не поднимает глаз, сейчас это кажется непосильной задачей, будто к каждому веку приделаны тяжёлые грузила. Он почти ощущает кожей, как Байрон напрягается и наверняка застывает в недоумении. Но…всё же не уходит. — Просто оставь меня, — повторяет ещё раз, будто тот не услышал в первый раз. «Оставь меня с моей болью и сожалениями». — Нет, — глухо в пустом коридоре звучит в ответ.       Хрустят мелкие камушки под подошвой дорогих туфель мужчины, слышен треск от работающей на износ лампочки и тяжёлый вздох Эдгара, стоящего на своём пороге, до побеления пальцев вцепившись в дверную ручку.       Можно сколько угодно убеждать себя, что такое его состояние временно, что скоро ему станет лучше и он снова сможет вести нормальную жизнь, но… Но Эдгар чувствует, что в этот раз всё иначе, слишком сильно, слишком давяще это чувство никчемности. Никто не должен быть рядом, чтобы его не задело это разложение идущее из души парня. Убрать всех от себя, иначе после будет больнее, он затянет за собой, как камень на шее, в пучину отчаяния.       Оттолкнуть. Прямо сейчас. Давай. Пока не поздно. Молча закрыть дверь. Он не поймёт слов. — Стой, — Байрон успевает придержать её  рукой. Наверняка уже начинает злиться. — Что с тобой происходит?       «Мне кажется, я гнию заживо». Нет, не так. «Я тону в собственной жалости к себе» Тонущий ведь не должен тянуть за собой спасательный круг.       Видимо, иначе донести до него не получится. Он не хотел прибегать к этому, но все равно знал, что по другому не получится. Обрывать связи всегда больно. Собственными руками, словами причинять мучения… Нет, это будет просто глубокая рана, мучения он бы причинил, если бы позволил остаться рядом с собой.       Впервые за все время Эдгар поднимает глаза на мужчину, ради того, чтобы оказать более серьёзный эффект фразой: — Я тебя не люблю.       Он физически может ощутить как эти слова тяжело зависли в воздухе на пару секунд, а после рухнули вниз, с грохотом разбившись об холодный пол на миллионы режущих осколков.       В зелёных глазах напротив отражается множество эмоций. Злость. Непонимание. Неуверенность. Боль. Он в растерянности водит взглядом перед собой, сводя брови на переносице, пару раз открывает рот, набирая воздух, чтобы что-то сказать, но в итоге выдаёт совсем другое. — Ложь… Это ложь, — он даже качает головой, чтобы придать вес словам, однако глаза все ещё смотрят неуверенно. И во взгляде проскакивает что-то ещё. Что это? Страх? Да-а, это определённо он.       Нужно довести дело до конца. Раз взялся рубить, так делай это резко, чтобы причинить меньше мучений. Грудь будто сдавливает, а холод расползается по всему телу, сковывая движения, и произнести что-либо становится просто нереально. А может он просто не может… Руби же!       Глаза Эдгара будто становятся ещё темнее, когда он заставляет себя смотреть в ответ на мужчину. — Я не лгу. Ты не можешь даже представить себе такую мысль, да? Чтобы кто-то… — Нет! Прекрати! — Байрон вцепляется в запястье парня, сильно сжимая его. Всё ещё боится, скрывая это за злостью.       «Прости, но я утяну тебя на дно» — Я тебя не люблю, не могу больше видеть, слышать, прикасаться. Возможно, я никогда и не любил, — слова даются с большим трудом, но он должен был…должен.       Говорят, что от сильных переживаний сердечные струны рвутся и больше уже не восстанавливаются. Тысячи и тысячи мельчайших ниточек, заставляющих ощущать и быть живым. Эдгар почувствовал, что только что разорвал этими словами сердце не только мужчине, но и себе.       Хватка Байрона слабеет и он наконец отпускает руку парня. Рот его чуть приоткрыт, а глаза в растерянности скользят по лицу парня, кажется даже не видя его. Наконец он опускает их к полу, и брюнету кажется, будто он видел как что-то в них угасло навсегда.       Мужчина отступает на шаг, разворачивается и молча уходит прочь. Та же походка, тот же силуэт, будто ничего не случилось. Заметить, что он еле держит себя в руках можно по опущенным плечам и не такой как обычно идеально ровной осанке спины.       С каждым шагом, который отдаётся эхом в коридоре он будто перечеркивает всё, что было между ними.       Раз. Парень обнимает его и чувствует знакомый запах, тепло, тихий шёпот в макушку. Знает, что тот наверняка щурит глаза, улыбаясь.       Два. Он держит его за руку, пока мужчина ведёт их по парку. Парень отчаянно краснеет, когда тот целует его чуть ли не посреди дорожки под ярким солнцем. «Пускай смотрят, мне все равно».       Три. «Скажи это». Он помнит как тот отпирался, сталкивая его с кровати. «Скажи-и». И как тот наконец сдался под натиском Эдгара, завалившегося сверху. И отведя взгляд чётко сказал: «Я тебя люблю».       Просто забудем всё. Сотрём из памяти. Сделаем вид, что этого никогда не было. Так будет легче. «Легче без меня».       Он знал, что это будет больно. Боль будто скручивает внутренности, не давая нормально вдохнуть. Хочется кричать от неё или забиться в дальний угол и тихо скулить, опять же погружаясь в бесконечное отчаяние и ненависть к такому жалкому себе.       Эдгар медленно проводит кончиками пальцев по нижнему веку, когда что-то горячее стекает вниз по щеке. Он смотрит на свои влажные пальцы. Ты заслужил это — утонуть в собственных слезах, захлебнуться от ощущения собственной ничтожности.       Парень так и стоит в дверном проеме не в силах оторвать взгляда от удаляющейся спины. «Только не оборачивайся, только не оборачивайся» — как мантра повторяется в мыслях. Эдгар не знает, будет ли в силах удержать себя, чтобы с губ не слетело: «Прости», чтобы не кинуться останавливать того в слезах повиснув на шее.       Нет. Он не обернётся, больше нет.       Шаги удаляются, оставляя после себя оглушающую тишину и пустоту в сердце.