long live the king

— Один с нами, братья! — по затянутой дымом от огней округе раздается оглушительный боевой клич. Шумно — шумно от разъяренных волн, жадно лижущих берег, от сотрясающей небо грозы, от лязга мечей и разлетающихся в щепки щитов; шумно от треска деревянных баррикад, захваченных неистовым пламенем, от карканья ворон, парящих кругами над полем брани. Всем воинам, что бездумно несутся в битву, шумно — от ударов кулаков по челюстям, от скрипа костей, от ослепительно острых лезвий, в момент входящих в податливую плоть, от отчаянных, вымаливающих спасенья криков боли. Им — вокруг шумно, Эйвору — шумно внутри. Сердце яростно, будто в предсмертной агонии, таранит своими ударами его грудную клетку. В виски мерным тактом кровь — и пульсирует оглушительно, часто, заставляя ежесекундно смаргивать туманную пелену перед глазами. Шаг — вперед выскакивает наемник Руда, мерзкий, как крыса, и даже шипящий что-то на совсем не человеческом языке. Вдох — Эйвор подхватывает с пояса свой топор и, не колеблясь, с грубым хрустом вгоняет его острие врагу в область ключицы. Тот шипит, захлебываясь подступающей к горлу кровью, и падает вниз, все еще глупо цепляясь Эйвору за ботинки. Викинг, не опуская на него глаз, отпинывает полутруп в сторону. Война — это религия, в которую Эйвор всегда несется, переполненный надеждами, уверенностью, азартом битвы и возможностью быть судьей для своего противника. Но не сегодня. Сегодня война для него — просто война, на кону у которой стоят слишком большие ставки. — Вот, значит, до чего дошло, Брат Волка! — рычит, перебивая раскаты грома, со стены замка Бург Руд и играючи сдавливает грязными пальцами нежную шею Освальда. — Двое данов грызутся за вонючего сакса! — Эйвор видит их и, тщетно успокаивая внутри себя разгорающуюся берсеркскую ярость, мысленно представляет, как отрубает каждый палец на руке Руда, когда-либо прикасавшийся к будущему королю. — Эйвор! — Освальд скалится, как загнанный в клетку беззащитный зверек, и старается выкручивать связанные руки — но Руд пресекает все его попытки выбраться тяжелыми пощечинами и бранью. Освальд успевает произнести одно лишь имя — но Эйвору большего и не нужно: в нем что-то переклинивает, как в разуме ведомого одними Богами фанатика, и жажда крови тысячи данов сменяется на одну единственную кровь — кровь Руда. Эйвор хотел бы ею одной окропить всю Восточную Англию, свое лицо, руки, а после, когда плодородная земля ее впитает, испепелить свой гнев под добрым солнцем нового королевства, у которого совсем скоро будет новый — живой и счастливый — король. — Коль нужна эта свинья, — снова вопит Руд, — так иди и возьми! И Эйвор с волчьей лютостью бросается прямо на каменную стену.

× × ×

« — Ладно, давай еще раз попробуем. Небо над полями Англии плывет такое же спокойное и до бирюзы голубое, как глаза Освальда. Он смеется, неловко поглядывая на Эйвора, сидящего напротив, и бережно завязывает выбивающиеся на свободу листья и лепестки цветов в венок. Над ними качается тяжелая крона векового дерева, оставляя от гуляющего в ней света на одежде и лицах причудливые блики и тени — иногда удачно очерчивая выразительные черты лица, иногда бесстыдно попадая в глаза и заставляя жмуриться. Мягкая трава щекочет босые ступни Освальда, от чего тот усмехается и краснеет, стесняясь поднять взгляд на дана. Эйвор в одной легкой робе — в мехах и доспехах на солнечной поляне можно было бы заживо испечься — чувствует себя счастливым. Освальд нежный, как дитя, постоянно прислоняет к горящим от жары и стыдливости щекам тыльные стороны ладоней, надеясь их хоть немного охладить — и в Эйворе эти кроткие, наивные движения вызывают какую-то бессмысленную, абсолютно честную радость. Он боится своей дикарской грубостью разрушить их маленькую вселенную — боится слишком сильно сжать кулак, в которой сидит хрупая, беззащитная птичка. — Это сюда… — шепчет себе под нос Освальд, завязывая новый узелок из стебельков, но тот, как назло, рвется. От этого будущий король приходит в бессильное негодование и кладет недоплетенный венок на землю. — Дай-ка мне, — улыбается Эйвор и берет цветы в руки. Час назад они собирали их вместе — ромашки, васильки, незабудки — и Освальд рассказывал дану, как называется каждый из видов встречаемых ими трав. Эйвор притворялся, что внимательно слушает, но сам лишь медленно следовал за своим спутником, запечатляя в памяти каждый миг этой беспечной прогулки — теплый ветерок, качающий золотые кудри Освальда, звонкий смех, белоснежные красивые руки, аккуратно срывающие цветы, и переполненный счастьем взгляд. — Ну, — заканчивая переплетать цветы между собой, Эйвор демонстрирует Освальду получившийся венок. — Как тебе? — Он очень красивый! — почему-то шепотом отзывается Освальд. Оба не обращают ни малейшего внимания на все изъяны завершенного убора: на порванные листки, на торчащие во все стороны твердые стебли, на расплетающиеся тут и там из-за собственной громоздкости зеленые, мокрые от травяного сока узлы. — Я учился у мастеров, — по-доброму язвит Эйвор и подмигивает. — А теперь наступает самый важный момент в твоей жизни… Коронация! — и хохочет. Освальд тоже улыбается, но тут же берет себя в руки и принимается подыгрывать: выпрямляет спину, вытягивает шею к дану и блаженно закрывает глаза. — Что же, — Эйвор с неприсущей ему аккуратностью укладывает многострадальный венок на голову юного сакса, — отныне я нарекаю тебя королем Восточной Англии Освальдом, первым этого имени! Сколь!.. — Да уж, — растеряно вздыхает Освальд и качает головой, украшенной венцом. — Не могу поверить, что все это действительно когда-нибудь случится. — Обязательно случится. Ты примешь свою судьбу достойно и будешь прекрасным королем, — Эйвор скользит рукой вдоль по траве и останавливает ее около колен сидящего напротив. Освальд тут же накрывает ее своей ладонью, — верь в себя так же, как веришь в меня, понял? — Я постараюсь, Брат Волка, — и раскрасневшиеся от волнения губы будущего короля вновь озаряет улыбка. »

× × ×

Волк Руда, как точное отображение своего хозяина — недостойное собратьев отродье Хельхейма. Как только становится заметным, что Эйвор ухватывается рукой за край стены, и подтягивается к выступу, зверь бросается на него с хрипящим воем и зубастой пастью цепляет его прямо за ладонь. Викинг искривляет рот и начинает доставать свободной рукой топор с пояса — волк тут же освобождает хватку и, не переставая шипеть и лязгать клыками, отбегает на безопасное расстояние. Эйвор тяжело вздыхает сквозь зубы и, стараясь не смотреть на залитую кровью от укуса, пульсирующую изнутри и пышущую жаром раненую руку, все-таки взбирается на ограждение к Руду. В глазах плывет — Эйвор стягивает с пояса красный платок с эмблемой родного клана и наспех перевязывает им ладонь. Волк, клацая когтями по мокрым камням, снова кидается на воина, желая сбить того с ног, но к этому удару Эйвор уже готов: когда хищник подпрыгивает, викинг успевает молниеносно садануть его топором и подальше отбросить визжащую от боли тушу. Зверь поджимает хвост, скулит, пытается вновь встать на некрепкие лапы, но падает, укладывает выбитую челюсть на булыжник и затихает. Эйвор знает — пройдет еще несколько минут, и Руд будет скулить так же. Теперь, переключая все свое внимание на настоящего врага, Эйвор кричит: — У этих земель будет король, но им станешь не ты! — хохочущий напротив Руд выше, больше, вооружен двумя лучшими датскими топорами, отражающими в своих лезвиях языки горящих вокруг огней, и двуручным мечом за спиной. Эйвора это не пугает — даже если бы Руд несся на него с тараном или, если бы, на него несся десяток таких, как он один, Рудов, викинг бы бесстрастно принял эту битву. Он добился бы свободы Восточной Англии и Освальда, даже если бы это стоило его собственной жизни. — Этот жалкий червяк? — не перестает смеяться Руд, разминая шею и поддразнивая противника. — Ты слеп, если готов биться за него! По черному небу проходит новый раскат грома, и орудия данов впервые ударяются друг о друга со скрипящим лязгом. Руд кажется обезумевшим — с его кривых губ не сходит страшная, вымученная улыбка, в глазах горит что-то дьявольское, а каждое новое движение совершается без какой-либо усталости, словно воин является не человеком, а оккультной тварью, вылезшей из самых темных недр этой земли. Дождь только набирает силу, мешая фокусироваться на враге и делая поле битвы сырым и от этого скользким — Эйвор, шипя, уворачивается от взмахов топора Руда, балансирует на все время жаждущих подкоситься ногах и почти не атакует сам, выжидая, что враг наконец выдохнется. — Зачем дану сражаться за сакса, а? — с одышкой продолжает Руд, все чаще предпочитая тяжелым топорам удары кулаками. Оказавшись прямо перед противником, он выхватывает из ножен на спине своей меч, замахивается и готовится разрубить Эйвора пополам, но тот вовремя ориентируется и тут же подставляет в защиту рукоять своего топора. — Им нужен хозяин, Брат Волка, — снова на землю с шипением падает молния, и даны замирают друг перед другом, разделенные лишь двумя скрещенными орудиями, — их судьба — служить, — изнеможенно хрипит Руд, и с его нижней губы на подбородок перекатывается тяжелая капля крови, — они нам не ровня! Мы с тобой выше этого, выше их! — Не тяни меня в бездну, где барахтаешься сам! — Эйвор кричит, опьяненный яростью, собирает все силы, оставшиеся в нем, и грубо уводит меч Руда в сторону. Тот делает два шага назад, скользит по мокрому камню и выставляет руки в стороны, чтобы не упасть, но Эйвор пользуется этой секундой и, не раздумывая, пинает Руда в живот. Он с грохотом валится на спину, теряя меч — холодный дождь заливает глаза, и Руд на ощупь пытается найти рядом выроненную рукоять. Эйвор нагибается, чтобы поднять его меч, наступает одной ногой на грудь поверженного дана и поднимает лезвие над его шеей. — Да здравствует король Освальд, — смотря Руду в глаза, произносит Эйвор и быстрым рывком вгоняет меч в его горло. Тот изгибается в пояснице, в последних конвульсиях цепляется ногтями в каменную плиту площади, безумные глаза его тут же наливаются багрянцем, на виске взбухает вена, все еще пульсирующая и все еще хотящая жить, а изо рта с хриплым кашлем брызгает кровь. Так тело несколько раз ужасающе вздрагивает и вскоре замирает — со стороны Эйвора кажется милосердным дарить Руду столь быструю смерть взамен на все совершенные им преступления. Но Руд теперь интересует викинга меньше всего — убедившись, что враг окончательно мертв, Эйвор бросается к столбу, к которому привязан Освальд. Тот до кончиков пальцев вымокший, измученный и бледный, через силу поднимает голову на несущегося к нему дана. — Эйвор… — давит из себя он. Целой рукой викинг пытается развязать разбухшие от дождя веревки, но у него ничего не выходит — тогда Эйвор не сдерживает рыка и с раздражением разрубает их топором. Будущий король выпадает из оков прямо в неподготовленные объятия дана: Эйвор принимает его и прижимается щекой к его виску, блаженно жмуря глаза и лишь сейчас четко осознавая все произошедшее. Освальд дрожащими руками хватает викинга за грязный, мокрый от воды и крови мех, за плечи, за шею, за торчащий из-за спины лук — лицо прячет в сырой, холодной накидке на его груди, обессилено шипит и плачет. Эйвор не останавливает его, крепче подтягивает к себе и старается не думать о том, каким пыткам люди Руда его здесь подвергали и сколько лет жизни украли у Освальда эти несколько дней плена. — Это счастливый день, слышишь? Этот день воспоют в сагах, как день, когда твое королевство наконец-то стало свободным… А настанет день еще счастливее — день твоей коронации, помнишь, как мы ее репетировали? — успокаивающе нашептывает Эйвор на ухо Освальду и мерно покачивается с ним из стороны в сторону. Ему хочется вселить в сакса бессмертную надежду на то, что вместе с уходящей ночью и редеющим дождем подходят к концу и все пережитые ими ужасы, а впереди Восточную Англию ждет лишь едва занимающийся на небосклоне рассвет — счастливое время правления нового короля. Эйвору не хочется оценивать ситуация здраво и думать о себе — о том, что совсем скоро тот, кого он так полюбил, взойдет на престол и женится, а викинг просто попрощается с этой землей и поставит еще одну резную фигурку ворона на карту в Рейвенсторпе. Важнее всего для Эйвора сейчас — стучащее рядом, полное жизненных сил и веры в лучшее сердце, затихающие в округе звуки битвы и ленивая заря, которая совсем скоро разольется по отныне мирному небу.

× × ×

« — Насилием ничего нельзя добиться, Эйвор! В который раз я тебе это повторяю? В покоях у Освальда темно и жарко — у изголовья застеленной шкурами кровати догорают заплывшие воском свечи. Из-за закрытой двери слышится приглушенный шум праздника: пьяные крики, песни, топот и треск огня. В комнате же, словно в противовес, тихо и только плеск воды — Освальд опускает в заполненный ею чан тряпку и выжимает так, что целый град капель с ткани дробью разбивается о ровную, как стекло, поверхность. Эйвор сидит обнаженный по пояс на краю ложа: спина и плечи его располосованы свежими ранами поверх заветренных татуировок. Освальд стоит над ним и с волнением прижимает мокрую тряпку к кровоточащим ссадинам и синякам, заставляя викинга жмуриться. — Зачем ты полез с ними в драку? Они же вусмерть пьяные, оба с оружием — могли убить и глазом бы не моргнули. Эта агрессия… Во всем, в каждом, и я все время стараюсь игнорировать то, что она есть и в тебе, но ты вновь и вновь мне об этом напоминаешь! Эйвор, хоть раз можно было бы себя сдержать? Сегодня, к слову, все-таки праздник, — раздосадовано причитает Освальд. Он всегда, взволнованный или напуганный, берет на вооружение упреки и чтение древних, как мир, моралей, поэтому Эйвор каждый раз мысленно уговаривает себя промолчать — и каждый раз не может. — Они тебя оскорбили! У нас за подобное принято отвечать жизнью, и если они такие же даны, как я, то прекрасно должны это знать. Я бы никогда не простил себе, если бы без боя отпустил того, кто посмел полить тебя грязью, — фыркает Эйвор и снова шумно выдыхает, когда Освальд прижимается к новой ране тряпкой. Жжется — он привык терпеть боль и закрывать глаза на то, во что превращаются необработанные рубцы и порезы под слоем брони и меха, но Освальд этого не позволяет. Пожалуй, такое издевательство над собой, как бережная обработка ран, Эйвор разрешает только ему — любой другой лишился бы рук после первого же прикосновения. Ведь где такое видано — чтобы викинг пекся о том, как затягиваются шрамы на закаленном битвами теле! — И пускай еще тысячу раз оскорбят! — качает головой Освальд, где-то глубоко в душе все равно тронутый неожиданной заботой. — Тебе должно быть плевать на то, как хорохорятся эти индюки… Тут же тяжелая дверь в покои со скрипом открывается, привлекая внимание ссутуленного от усталости Эйвора и слегка разморенного жаром свечей Освальда — оба поворачивают головы в сторону входа. Там, в дверном проеме, стоит Финнир с полным рогом эля и держит за ворот накидки едва стоящего на ногах Бродера. Позади них Бротер — с любопытством пытается заглянуть внутрь и поддерживает пьяного брата за плечо. — Эйвор! — хриплым басом взвывает Финнир, заставляя дана морщить нос. — Кое-кто пришел и хочет кое-что тебе сказать… — и подталкивает Бродера вперед. Освальд разворачивается спиной к вошедшим и пристыжено протирает лицо ладонью, а Эйвор с напущенным интересом испепеляет взглядом незваных гостей. — И? — В общем, приношу свои глубочайшие извинения, Брат Волка, — едва выговаривает Бродер своим заплетающимся от хмеля языком, а после начинает хихикать, — за то, что надрал тебе задницу… — Идиот! Как мы договаривались? — Финнир отвешивает диктору подзатыльник и тот корчит на лице болезненную гримасу. — Ладно. За то, что я затеял драку посреди званого ужина, — в конце концов рапортует Бродер, предварительно оглядываясь на наместника и проверяя по его выражению лица, все ли он сказал верно. — Надеюсь, ты не в обиде… — Не в обиде. Только прощение тебе просить нужно не у меня, а у Освальда. Это его прием тебе вздумалось сорвать, — с ощутимой властностью в голосе отвечает Эйвор. Освальд впервые за разговор отрывает взгляд от пола и пихает викинга локтем в плечо, мол, не стоило все это продолжать. Бродер сопит, кряхтит, но все-таки извиняется — не без саркастичности и замечаний, но и этого достаточно, чтобы распрощаться с наместником и братьями невесты. Финнир, как заботливый отец, довольный удавшимся планом, выводит Бродера и Бротера из комнаты, а сам на секунду задерживается в проеме, пока закрывает дверь. — А ты, Эйвор, гляжу, хорошо устроился — уже сам король тебе раны зализывает! — Иди, пей дальше, старый пес, пока не просят платить! — по-доброму хохочет в ответ дан, и Финнир, качая головой и улыбаясь, наконец-то оставляет Эйвора и Освальда наедине. Сакс выдыхает, снова смачивает уже высохшую тряпку в воде и прикладывает самодельный компресс к еще необработанной ране. — Значит, это для дана не считается оскорблением? — с ухмылкой замечает Освальд. — А то на Финнира за его слова ты не несешься с кулаками…. — Он ведь всего лишь подметил твою заботу обо мне, не более. Конечно, я все еще чувствую скованность перед братьями за то, что позволяю тебе ухаживать за собой — хотя я ни в каком уходе не нуждаюсь, — но это… Это действительно… — Приятно, да? — заканчивает за него Освальд и расплывается в довольной улыбке. Эйвор поднимает к нему лицо, кладет руку на его талию и медленно притягивает к себе. — Иди сюда… — шепчет дан. Освальд аккуратно садится к нему на колени, проводит ладонью по шее, скуле и робко тянется за поцелуем. Эйвор обнимает его за спину и специально выжидает момент, когда теплое и ровное дыхание Освальда чувствуется на лице, перед тем, как прикоснуться к губам. — И еще, кстати! — дверь снова шумно скрипит по полу, и в проеме опять появляется Финнир. Эйвор инстинктивно прижимает Освальда еще ближе к себе, чтобы тот мог спрятать за его головой свое лицо, от стыда в мгновенье покрывшееся красными пятнами. Объявившийся же наместник вначале молниеносно разворачивается спиной к покоям, округляет глаза, потом подглядывает через плечо и, понимая, что эти двое просто целуются, в конце концов поворачивается обратно. — Беспокойное хозяйство, ну на этот-то раз тебе что надо?! — злится Эйвор. — Я уже забыл… — с трудом выдерживая спокойный тон, отвечает пьяный Финнир. — Надо же, а я все понял… Вы уже того? Этого, да? Быстро! — и, хлопнув в ладоши, пытается высмотреть за Эйвором хрупкого сакса, — Освальд, сынок, так держать! — Да пропади ты уже, свинья! — Эйвор хватает свободной рукой мокрую тряпку, которой Освальд обрабатывал его раны, из чана с водой, — иначе прилетит! — Понял, понял, — хихикает Финнир, прикрывая дверь, и все еще высовывает голову из ее щели. Эйвор недовольно фырчит и с замахом кидает тряпку в дверь, которая тут же захлопывается — а тряпка со шлепком ударяется о деревянную поверхность и мокрой дорожкой сползает на пол. — Вот увидишь, он завтра на трезвую голову об этом даже не вспомнит, — успокаивает Освальда дан. Тот все еще как-то пристыжено, но уже без волненья, с неожиданно полоснувшим по сердцу счастьем хохочет в плечо Эйвору и только шепотом повторяет: — Наш наместник — такой дурень! И будущий король ему под стать... »

× × ×

« Настанет день еще счастливее. » И настал. По украшенным цветами и наполненным музыкой улицам Нордвика дети гоняют собак, ворующих мясо с праздничных столов, женщины поют и смеются, разливая мед и вино по бокалам, мужчины танцуют и затевают шуточные бои. Саксы в простых одеждах все еще с недоверием поглядывают на ворвавшихся в их маленьких мир данов — диких и безумно громких, бранящихся, любящих слагать на ходу легенды и во все горло о них говорить. Площадь, увешанная цветными флажками, венками, знаменами, впервые за долгое время по-настоящему живет, и в этой сумасшедшей, счастливой суете народ может больше не думать о пролитой недавно крови — и наслаждаться радостным чувством надежды. День свадьбы и коронации Освальда — это важный день не только для него, но и для всей Восточной Англии, которая наконец-то может дышать полной грудью. Норвежка-невеста Валдис в белом платье в пол и песцовом мехе на плечах обнажает в улыбке зубы и танцует, с каждым новым притопом, хлопком или оборотом подхватывая братьев за руки и заманивая в свою веселую пляску. Эйвор тут же — стоит, облокотившись на длинный деревянный столб с развевающимся на ветру флагом, и смотрит, слегка улыбаясь усами, на общую дурную радость. Он вроде физически рядом со всем и все равно где-то далеко-далеко один — ему этот праздничный день приносит лишь тяготы тревожных дум. Вокруг пахнет весной, шуршат густой листвой зеленые деревья, поют звонкими голосами птицы — а Эйвору тяжело даже улыбку натянуть на лицо. Сегодня — день, когда закончится их с Освальдом маленькая сага. Сегодня — день, когда они в последний раз плечом к плечу отметят победу, и уже завтра жизнь разведет их по разным дорогам. Для своего возраста Эйвор мудр и знает, что через это нужно уметь переступать — знает, что он сможет просто жить дальше: Эйвор не раз терял самых близких людей по прихоти судьбы, не раз учился с этим мириться. Освальду же с его юношеским максимализмом придется все объяснять. Это будет эмоциональнее. Труднее. Потому что долгие прощания — самые болезненные из всех. — Почему Брат Волка сегодня так туманен? Мед попался горький? — со спины слышится протяжный, уже давно не трезвый голос наместника, и Эйвор оборачивается к нему. — А твой мед, я посмотрю, всегда сладок, — задумчиво кивает ему дан в знак приветствия и изображает на лице подобие улыбки. Финнира это веселит. Эйвор цепляется взглядом за танцующею Валдис за спиной наместника: разгоряченную под палящим солнцем, краснощекую и счастливую. Она красива и грациозна, как снежные барсы, хранящие снега родной Норвегии. Она — тот самый мед, что, действительно, слаще для Освальда, чем вечно израненный и рискующий погибнуть одиночка-дан. Мысли прерывает смачный чих Финнира. — Ты не видел Освальда? — спрашивает очнувшийся Эйвор. — Он где-то у часовни. Нервный, — грустно рапортует наместник. — Как по мне, он совершенно не хочет под венец. — Почему? — как-то глупо выдает Эйвор. Финнир хитро щурит глаза. — Я хорошо помню тот вечер, Брат Волка, — немного грустно хмыкает он. — Сердце Освальда отдано, конечно, дану, но этот дан — отнюдь не красавица Валдис, — наместник щелкает языком, слегка хлопает Эйвора по плечу и покидает разговор, желая составить невесте партию в танце. Викинг задумчиво смотрит ему в след и точно знает, о ком шла речь. Дорога до часовни забита повозками, лошадьми, машущими головами, и заливисто лающими собаками. Эйвор пробирается через толпу, стараясь никого не толкать, но все равно то и дело слышит с разных сторон «аккуратнее!» и «смотри, куда топаешь, олух!». Наконец, впереди чистое пространство, а за каменной аркой — величественная христианская постройка, в которой никогда не будут рады язычникам. Двери заперты, а около деревянной пристройки с заднего входа взад-вперед семенит Освальд. Завидев подходящего к нему Эйвора, он тут же срывается с места, подбегает к дану и бросается к нему на грудь с объятьями, будто его ведут не к алтарю, а на казнь. — Эй, — успокаивающим шепотом роняет Эйвор, опешивший от подобных нежностей, и оглядывается по сторонам. — Чего ты? Тебе нужно собраться. — Нет, Эйвор, — отлипает Освальд и снова беспокойным шагом направляется к пристройке. Викинг следует за ним. — Все будто во сне. Будто я — не я, и не должен здесь быть. Посмотри, как Финнир меня нарядил! — с каким-то испугом жалуется Освальд и проводит руками по своему костюму: белая роба с белой же накидкой, расшитой по краю позолоченными нитями. — Я всегда был и останусь земледельцем, как мои отец и мать, я буду рваться к воле, в поля, пасти овец на солнечных лугах и кормить с рук птиц. Все эти богатства, украшения… Они мне не к лицу. — Они к лицу королю, — спокойным тоном отвечает Эйвор. — И сегодня ты им станешь. — Мне просто наденут на голову корону, — с обидой и злостью говорит Освальд. — Больше ничего не изменится. Неужели я действительно был рожден для того, чтобы принять эту ношу? Чтобы стать мужем нелюбимой жены и возглавить огромный край, который терпеть меня не может? — Но для многих — это дар… — теряется Эйвор, уже не зная, что говорить. Любые его возможные аргументы меркнут на фоне несчастного сакса. — Для меня дар — носить в волосах не золото, а цветы. Помнишь, как мы плели тот венок? Как ты держал меня за руку? — вдохновленный воспоминаниями, Освальд берет руки дана в свои маленькие ладони. — Для меня дар — быть собой и любить того, кого хочу я, а не престол. Эйвор мотает головой, поджимает губы, специально отводя глаза и будто ощущая от каждого нового слова тяжелый удар в спину. — Эйвор? — Освальд все пытается поймать его взгляд. — Мне нельзя ни на что надеяться, да? Скажи мне, если это так, ибо пока меня питает вера — я не могу смириться со своей судьбой. — Скажи мне, — на тяжелом выдохе отвечает дан. — Ты действительно любишь меня? — И ты смеешь сомневаться? Останься, будь со мной! — умоляюще тянет Освальд и прижимает его руки к своей груди, что позволяет викингу ощутить костяшками колотящееся под свадебными одеждами робкое сердце. — Ты не понимаешь, о чем просишь, — отнекивается Эйвор. — Я понимаю, — тут же вставляет Освальд и хмурится. — Я прекрасно понимаю, что твоя жизнь — это пыл битвы, что ты жаждешь своей Вальгаллы и не признаешь других нравов. Я знаю, что могу потерять тебя в одном из тысячи будущих сражений и знаю, как мне будет от этого больно. Но даже если и так — до этого я хочу жить с тобой одним единственным днем, хочу, чтобы ты позволил любить себя и быть рядом. Я хочу каждое мгновенье проводить в приключении, в погоне, в битве. Хочу гулять с тобой по берегу реки под луной и слушать стрекот цикад, хочу прижаться к любой собаке Рейвенсторпа и глубоко вдохнуть запах ее шерсти, хочу танцевать под дождем, а потом сушить одежду на солнце… Хочу быть свободным и счастливым, — в уголках глаз Освальда собираются слезы, а на губах сияет растроганная улыбка. — Я хочу жить, Эйвор, понимаешь? И я готов отдать за это любую цену. Эйвор, не в силах больше противиться, все-таки останавливает взгляд на глазах сакса — в них теплится трепет, надежда и полная уверенность во всем сказанном. Дан наклоняется к нему и целует в дрожащие губы, крепко обнимая за плечи. Что-то меняется, и викинг понимает, что уходить ему ни к чему — они могут уйти вместе. — Знай: пути обратно уже не будет, — отстраняясь, шепчет Эйвор, берет Освальда за руку и обходит деревянную постройку. За ней — ограда, а за оградой — конюшня. Викинг ловко перепрыгивает деревянный забор и помогает преодолеть это препятствие Освальду. Дан оглядывается в поисках конюха, но не находит — пожалуй, он тоже давно празднует коронацию и уже спит где-то с недопитой чаркой эля. Все равно настороженный Эйвор снимает с себя накидку с капюшоном и перестегивает ее на Освальда, приказывая спрятать лицо. — Садись на ту лошадь, — указывает он одной рукой на белую кобылу в конце ряда, мерно поедающую сено. Освальд потерянно глядит на Эйвора и хочет вновь рассыпаться в благодарностях, но викинг его останавливает. — Быстрее, сейчас не время. Церемония скоро начнется. Только Освальд подбегает к лошади и хватается руками за седло, чтобы залезть, в воротах конюшни появляется тень, а после нее — и сам хозяин тени. — Финнир! — испуганно восклицает Освальд, поправляя спадающий на самый нос капюшон. — Что ты здесь делаешь? — услышав шум разговора, к кобыле подбегает и Эйвор с уздой и мешком провизии в руках. — Я объясню, — вступается он, жестами прося Освальда не останавливаться. Тот неуверенно и расстроено вскакивает на лошадь — неужели свобода действительно была так близко и теперь план из-за наместника в одночасье рухнет? — Что здесь объяснять? — немного поразмыслив, пожимает плечами Финнир. После этого подходит к Эйвору, берет из его рук уздечку и сам задумчиво надевает ее на кобылу. — Такая жалость! Бедный Освальд прямо накануне коронации по своей же неосторожности рухнул в канаву и помер… — закончив с уздой, он легонько похлопывает лошадь по розовой морде и гладит по лбу. — Теперь людей придется успокаивать и превращать наш праздник в поминки, а элдормену в отчете писать, что необходимо искать нового короля… Ну, ничего, что теперь взять с мертвеца? Кто его осудит? — Финнир поднимает лицо к сидящему на лошади Освальду и понимающе кивает. Тот глядит на наместника, не веря своим ушам и теряя дар речи. — Финнир… — даже Эйвор со своей закалкой поражается подобному уступку и с полным благодарности взглядом пожимает наместнику руку. — Спасибо. — Езжайте уже, — хмыкает Финнир. Эйвор ловко заскакивает на ту же лошадь перед Освальдом, хватается руками за уздечку и с соответствующей командой гонит ее из конюшни. Кобыла громко ржет и фыркает, машет хвостом и молниеносно вылетает в сияющий солнцем выход, а дальше — по дороге от толпы, куда-то к небу, на зеленый, поросший цветами луг. Финнир провожает сбежавших умиротворенными, полуприкрытыми глазами. Освальду ветром сносит капюшон, он прижимается к спине Эйвора и щурится, рассматривая пролетающие мимо них с большой скоростью кривые стволы деревьев, ягодные кусты и разноцветные луга полевых цветов. У Эйвора снова — как в ночь осады замка Бург — сердце яростно таранит своими ударами грудную клетку. Но тогда — от страха и предвкушения смерти. Сейчас — думает Эйвор, украдкой оборачиваясь через плечо на счастливого Освальда — диаметрально наоборот.