Небо Ласточки

      Пепельноволосая девушка лежала на пёстром заботливо уложенном на землю покрывале, устремив взгляд в бескрайнее синее небо. Настолько бескрайнее, что оно простиралось над всем Пространством. Настолько синее, что за все возможные Времена оно насытило свой цвет. Маленькие и белые путешественники в Пространстве и Времени, облака, словно овечки, подгоняемые пастухом-ветром, покорно неслись в указанном направлении. Ветер не забывал уделить время и деревьям — бережно шелестел зелёными листьями, и траве — мягко расчёсывал её, словно волосы. Ветер не забыл и белые волосы девушки, что переплетались с травой и маленькими полевыми цветами.       Сегодня её волосы распущены. Сегодня на ней платье. Белое платье, перетянутое тонким поясом мятного цвета, и маленький изумрудный кулон на тёмном ремешке. Кулон, который ей подарили два самых близких человека. Кулон, наделенный крупицей магии — иначе не могла поступить та, от которой так приятно веяло сиреневой весной и терпкими ягодами. Немного треснутый, словно награждённый шрамом в одной из битв. Он был тёплый даже в самую лютую стужу. Он грел, когда угасал огонь в камне. Маленький изумрудный кулон в форме вольной птицы, ласточки.       Для белокурой девушки этот день был особенным — сегодня её день рождения. День, который ничто не сможет испортить. Ласточка просто знала это: сегодня не случится ничего плохого. В этот день с ней не было меча, призванного уничтожать «плохое». Поэтому девушка чувствовала себя и радостно, и в то же время ей было не по себе: она так отвыкла от колыхания травинок на лёгком ветру, от бесконечного неба и сладкого аромата бесчисленных цветов, пения птиц и шелеста листьев. Она отвыкла от спокойствия.       Бывали дни, когда Ласточка мечтала о тихих и спокойных днях, однако сразу приходил ей в голову вопрос: «Как это?» Как это — жить такой жизнью? Разве она сможет? Она сумеет? Точно ли у неё получится? Перестанет ли она тогда быть собой?       Хрупкая, как лилия, девушка лежала на земле, рассматривая облака в бескрайнем синем небе. Хрупкая, но закалённая, как сталь, теперь она знала, что сможет жить именно так. Прошедшая через многое и стойкая, как подснежник, она была уверена, что наверняка сумеет. Конечно, у неё всё получится.       И она останется собой.       — Цирилла Фиона Элен Рианнон из Венгербергской Школы Ласточек, — раздался наигранно грозный мужской голос позади.       — Не соизволите ли Вы наконец покинуть своё цветочное ложе и приступить к исполнению своих обязанностей? Ваша прямая обязанность на данный момент — почтить нас своим присутствием.       Закатив изумрудные глаза, не торопясь, Цирилла Фиона Элен Рианнон из Венгербергской Школы Ласточек приподнялась на локтях, отметив:       — Нет никакой Школы Ласточек в Вергенберге! Да и вообше школы такой нет! — Ласточка рассмеялась, глядя на мужчину, замершего в низком поклоне. В низком и настолько неуклюжем, что даже у шутов на публику это получалось гораздо, гораздо грациознее. Он был Ведьмаком. Он мог бы с лёгкостью удержаться на ногах, но предпочёл упасть в мягкую траву, а она предпочла засмеяться.       Геральту нравился её хрустальный и звонкий смех. И Цирилла знала это.       Цири нравились его неуклюжие попытки развеселить её. И Геральт тоже это знал.       — Думаю, нам стоит вернуться, — отметил ведьмак. — Йен, должно быть, уже заждалась.       — Бу-бу-бу, — передразнила его Цири. — Геральт, сегодня мой день рождения, и потому я главнокомандующая!       Белый волк встал с земли и протянул девушке руку. На нём была свободная, некогда белая рубашка, местами неровно зашитая и залатанная забавными заплатками: последнее время Йеннефер иногда пыталась отказаться от магии для некоторых простых бытовых вещей, что чаще смотрелось весьма смешно.       Цири не считала это смешным, ей это нравилось. Она любила чародейку.       — Для главнокомандующей заготовлен особенный подарок. Кстати, той самой Йен, которая, напомню, нас заждалась. И если Вам, Ваше высочество, всё наверняка сойдёт с рук, то мне… нет. И вот тогда ты точно отправишься в Вергенбергскую Школу Ласточки, — Геральт попытался произнести это важным голосом, сопровождая всё лёгкой ухмылкой, после чего немного тряхнул рукой, намекая, что пора бы за неё взяться.       Молодая ведьмачка схватилась за руку, напомнив:       — И всё равно нет никакой ведьмачьей школы в Венгерберге. Уж тем более Школы Ласточки!       — А вот и есть, — продолжал настаивать ведьмак.       — Даже если есть, в таком случае, туда отправишься ты! — Планеты устроили бы целый парад, реши Цири полезть в карман за словом. Она никогда этого не делала.       Белый волк помог Ласточке подняться и подхватил плед, даже не попытавшись сложить его в хоть немножечко ровную фигуру.       Затем мужчина и девушка поднялись выше по склону и вышли на узкую тропинку. Он пытался шутить. Она искренне смеялась над его шутками. Они спорили о ведьмачей школе, что по мнению Геральта находилась в Венгерберге. Пытались угадать в облаках формы знакомых им вещей — одно из них напомнило Цирилле лютню. Белый волк пообещал, что лютня — это к Лютику. Ласточка знала, что обязательно увидит и его. Она знала, что они идут домой.       Ещё девушка знала, что Йеннефер никогда не изменяет выбору цветов одежды, духам с сиренью и крыжовником и... заколке в виде маленького белого цветка, который подарил ей Геральт (конечно, не без подсказки Цири). Такой чародейка, пахнущая терпким и сладким ароматом, и встретила их: чёрная юбка с тонким пояском, белая блузка. Красивая. С маленьким белым цветком в волосах. Кажется, она успела принарядиться, пока ведьмак выполнял задание по поиску Ласточки.       В комнате было светло. Уютно. Это место было домом. Да — они пришли домой.       Не говоря ни слова, Йен легко подхватила девушку под локоть и усадила на стул с мягкой чёрно-серебристой оббивкой. Хитро улыбнулась.       — Мамочка, когда ты так улыбаешься, мне иногда становится не по себе, — заметила Цирилла. — Что ты задумала?       — Я же сказал про особенный подарок, — напомнил Геральт, накинув плед на стул, охранявший вход в дом.       — Надеюсь, ты не сказал, что за подарок, — в своей ехидной, но знакомой всем манере ответила чародейка. Ведьмак не закатил глаз, не стал демонстрировать картинно-раздражённых вздохов.       Он просто улыбнулся:       — Конечно, нет.       Чародейка подошла к высокому комоду, оставив за собой сладкий ароматный шлейф. Из одного ящичка (того, что побольше) достала красивую ленту, а из другого (этот был меньше) две маленьких заколки. Заколки Йен оставила лежать на комоде, но взамен вооружилась расчёской.       — Не надо бояться! — поворачиваясь к дочери, предупредила венгербегская чародейка, сжимая в руках безобидные вещи, которые в её руках (без использования магии!) превращались в верные средства пыток. Пепельноволосая ведьмачка заёрзала на стуле, даже сместилась к правому краю: он был ближе к двери.       — Нет, серьёзно, — тихо отметил ведьмак, завладевший ярко-красным наливным яблоком, одним из тех, что лежали в корзинке.       — Не бойся. Сегодня я знаю, что говорю.       — А обычно — нет, — заметила чародейка. Тут ведьмак уже не смог удержаться от раздраженного вздоха и закатывания глаз. И чуть было не подавился яблоком.       Цирилла снова села поудобнее. Говорят, что красота — страшная сила, потому Цирилле всё ещё было не по себе от вида орудий этой самой силы в руках крайне могущественной чародейки. Девушка вспомнила, что сегодня ничего не боится, но спокойствия это отнюдь не принесло. Несмотря на слова Белого волка, на фоне Йеннефер, вооруженной парикмахерскими принадлежностями, меркнет чешуя любого василиска.       Как бы странно то ни было, но, к огромному изумлению девушки, чародейка была предельно осторожна и нежна. И, пожалуй, даже медлительна, отчего у Ласточки в конце концов затекла шея. Но всё же затёкшая шея была слишком скромной платой за старания чародейки.       Через какое-то время Йен отошла от Цири, предупредив о том, что остались последние штрихи. Когда чародейка вернулась, ведьмачка почувствовала теплое дыхание у себя на щеке, снова нежное прикосновение к волосам, а следом и тихий шёпот:       — Ну, в общем-то… И всё. Готово. Не жмурься.       Ласточка приоткрыла сначала один глаз, затем второй. Первое, что она увидела — фиалковые глаза Йеннефер, которая не торопясь отошла от дочери. Ведьмачка огляделась. В самом деле, апокалипсиса не произошло. Стены были целы, крыша нигде не обвалилась. Девушка повернулась и приблизилась к зеркалу. Её волосы были старательно уложены: заплетены в аккуратную косу с лентой. Заколки осторожно подбирали волосы, спадающие на светлое лицо девушки так, чтобы свет спокойно играл в её изумрудных глазах. Прическа была очень простой, но далась Йеннефер с величайшим трудом. Кажется, лоб чародейки даже покрылся лёгкой испариной.       Конечно, можно было бы лучше. Несомненно, реши чародейка воспользоваться магией, всё получилось бы гораздо красивее. И ещё много всевозможных «конечно» и «несомненно», которые никогда не смогли бы противостоять тому, с какой любовью и старанием чародейка заплетала волосы молодой ведьмачки. Своей дочери.       — Это было гораздо сложнее, чем я думала… — пробормотала Йеннефер. Она действительно выдохлась, словно сотворила самое сложное и самое страшное заклинание в своей жизни. — У Геральта волосы будут покороче, — черноволосая чародейка перевела взгляд на ведьмака, оценивая разницу в длине волос.       Цирилла Фиона Элен Рианнон из Венгербергской Школы Ласточек, получив очередную дозу изумления, была уже готова поверить в существование этой самой Школы Ласточек в Венгерберге. Однако, онемев, она смогла лишь задать вопрос:       — Ты правда училась делать это на Геральте?       — Тебе не нравится? Я могу исправить всё с помощью магии, — плохо скрывая расстройство, произнесла чародейка, и на её плечо опустилась рука Геральта.       — Нет, мамочка, это замечательно! — воскликнула Цири.       Сама от себя того не ожидая, она обняла их обоих. Теперь она знала, что способна на такую нежность. Чародейка и ведьмак последовали её примеру. Теперь они тоже знали, что способны на такое. И каждый из них всё ещё оставался собой.       Если так правда живут в обычных семьях, то она, Ласточка, готова сражаться за всё это беспечное спокойствие. Готова поднимать свой клинок, чтобы видеть из окна дома, как ветер гонит стаю облаков в неизвестное далёкое место. Как на востоке просыпается солнце и нехотя торопится на запад, чтобы выспаться и встать снова. Сейчас Цири была готова противостоять всему ради такой почти что нарисованной жизни, в которой невообразимой красоты могущественная чародейка учится заплетать косы.       Йеннефер всегда хотела быть матерью. И Цири знала это.       Цирилле всегда не хватало материнской любви. И Йен тоже это знала.       Идиллию прервала именно Йеннефер. Словно что-то забыла, она внезапно произнесла:       — Я долго думала, — начала было чародейка, но молчаливый ведьмак, похоже, немного сдавил её плечо:       — Вообще, как ни странно, это была его идея. Геральт иногда может придумывать интересные вещи. Да, я тоже была поражена! — чародейка наклоном головы указала на комод. Белый волк подошёл к нему, открыв верхний ящичек, откуда мгновением позже выудил баночку серебристого цвета, а затем протянул Ласточке.       — С днём рождения, Цири, — негромко произнёс Ведьмак.       — От нас, — тихонько добавила Йеннефер.       Засушенный листок мяты украшал серебряную крышечку, по краю которой проходил незамысловатый узор. Баночка выглядела точь-в-точь, как та, в которой были духи Йеннефер. Те самые, с крыжовником и сиренью.       От баночки, которую держала в руках пепельноволосая ведьмачка, исходил приятный аромат трав, и тонкой линией в нём выделялась мята. Словно оркестр и главная скрипка. Нежное сопрано солистки на фоне остального хора. Прекрасные полевые травы и холодящая стойкая мята. Дикая и чарующая мята со Скеллиге, сильная и непокорная.       Цирилла осторожно приоткрыла баночку, проведя пальцами по содержимому, и машинально передала её Геральту вместе с крышечкой. Ласточка аккуратно нанесла духи за уши и, немного, на ключицы. Йеннфер бережно поправила кулон в форме птицы на шее дочери.       Сию секунду в комнате вспыхнули невероятные запахи, переплелись с крыжовником и сиренью. Пожалуй, даже солнце стало светить чуточку ярче и теплее. Сколько воспоминаний было в этой композиции. Сколько памяти было в каждом отдельном инструменте этой потрясающей мелодии. Сколько улыбок, слёз, смеха и горечи. Печали и радости. Взглядов и фраз. Песен и молчания. Пространства и времени.       Сколько счастья. Цири закрыла глаза. Да, именно так пахло счастье.       Сегодня её день рождения. Самый счастливый.       — Просыпайся, Фалька. Нам нужно ехать.