Пчёла любил

       Солнце грело уже совсем по-настоящему. Весна, расправив плечи, вступила в свои права и теперь Ольга пожалела, что накинула утром такое тёплое пальто. За пройденные триста метров от машины, она успела совсем запариться. Или это было вызвано нахлынувшим волнением, от которого так сильно дрожали пальцы, впившиеся в тонкие, зелёные стебли? На самом деле, солнце было кстати. Шляпа и большие темные очки, закрывающие добрую половину женского лица, не выделялись, а казались вполне себе уместными. Обычными. Не привлекающими чужое внимание. Это было ей на руку. Кладбище было залито мягким утренним светом. Утро в будний день было выбрано тоже не случайно — людей практически не было. Это было хорошо. Хотя, конечно, ничего хорошего больше не было. Проходя сквозь стройные ряды чужих могил, Оля тихо вздыхала. Приближаясь к нужному месту — Александр Иванович постарался объяснить как можно подробнее, как до него добраться — Олю охватывала дрожь. Ни она, ни Саша ещё ни разу не были здесь. Не было подходящего момента. А теперь вот, появился. Один единственный. И только для неё. Саша остался с Ваней, боясь, что мужская фигура может привлечь ненужное внимание. Отговорить от авантюры Олю не удалось. Да и, честно говоря, Белову хотелось, чтобы хотя бы она смогла попрощаться с его братьями. Передать то, что не успел сказать им он сам. Оля знала, Шмидт и ещё несколько парней из обновлённой охраны мужа, были где-то неподалёку. Незримые стражи, охраняющие ее последнюю встречу с друзьями. Их последнее свидание. Солнечные очки успешно скрывали не только ее лицо, но и слёзы, оставляющие мокрые дорожки на бледных, обескровленных из-за жутких событий последнего месяца, щеках. Оля остановилась. Четыре могилы, расположившись рядышком, были покрыты ещё совсем свежей, крупной землей. Поверх земли возвышалось невообразимое количество венков, цветов и прочих кладбищенских украшений. На них покоились пачки сигарет, зажигалки, даже деревянная резная трубка — до автомобильного взрыва Томочка подарила ее Филу. Для антуража, в честь новой полученной роли. А она ему так понравилась, что он, переодически забивая ее, дымил под булькающий смех ухахатывающихся друзей. — Шерлок Холмс, блин, — смеялся Сашка. — Нееее, — сквозь хохот протягивал Космос. — Крестный отец! Фил махал рукой и закатывал глаза: — Да пошли вы, дурачки. Это солидно. Не всем же курить «Самца». Пчёла вскакивал, воспринимая это как личное оскорбление. — Хорошие, вообще-то, сигареты. Тоже мне, ценитель... — наигранно насупленно бубнил он. А потом все вместе смеялись, тыкая друга друга кулаками в плечо, как расшалившиеся дети. Оля с Томой переглядывались, широко улыбаясь, с нежностью глядя на своих мальчиков. — Здравствуй, Томочка... Девочка моя... — Оля коснулась рукой атласной ленты «Доченьке от мамы и папы». Провела рукой по деревянному, нагретому под солнцем кресту. Пытаясь сдержать нахлынувший океан слез в своих глазах. — Прости нас... Всех прости... Томочка... Невинная, оказавшаяся не в том месте и не в то время жертва. Жертва собственной любви и бесконечной верности. Уставшая, измученная, но не терявшая надежду. Не терявшая до самого конца. Ольга протянула руку, с нежностью укладывая под крестом букет маленьких, круглых розочек. — Фил... — Оля сделала шаг к следующей могиле. — Наш мудрый Шерлок Холмс, — она едва улыбнулась, стирая ладонью струящиеся слёзы. — Спи спокойно, теперь у тебя ничего не болит. Теперь все закончилось. Крупные белые розы легли рядом с портретом серьезного, облаченного в костюм Валеры. Ещё шаг. — Космос... — Оля улыбнулась, не обращая внимание на залитые соленой водой глаза. — Большой брат... Клоун ты мой... Дурачина. Некстати и внезапно вспомнилось, как Космос, напялив на себя парик из рыжих кудряшек, огромные клоунские ботинки и нацепив круглый, красный нос, с шумом завалился на трёхлетие Вани. Эффект от появления был явно противоположным от ожидаемого — Ванька громко зарыдал, испугавшись страшного дядю, Оля с Сашей бросились его успокаивать, Фил с Томой — хохотали, а Пчёла, сдерживая хохот, шуточно избивал клоуна-неудачника. — Я ж не знал... — растерянно разводил руками Кос. — Вот идиот! Ванька, ну смотри, это же я, дядя Космос! Он быстро содрал с головы парик, швырнул в сторону отвалившийся нос и сделал шаг к малышу. Успокоившийся Ваня осторожно улыбнулся, а потом, окончательно убедившись, что перед ним любимый дядя Кос, потянулся к нему на ручки. Оля вытащила из кармана пальто фотографию с того дня — довольный Космос и заплаканный, но смеющийся Ванька на его руках. На обратной стороне фотографии твёрдо, но немного криво, маленькой детской ручкой было выведено: «Дяде Космосу от Вани». Ольга с нежностью устроила фотографию под крестом. Рядом - белые хризантемы. Не решаясь сделать шаг вперёд, Оля застыла. Нарушая все мыслимые и немыслимые инструкции, сняла с головы шляпу. Тряхнула волосами. Как он любил. Быстрым движением убрала с лица очки. Она хотела смотреть на него как раньше — глаза в глаза. Шаг. Витя улыбался, глядя исподлобья, сощурив хитрые, искрящиеся глаза. Словно живой. Словно ещё секунда и он сойдёт с фотографии, улыбнётся, прижмёт ее к себе и скажет: — Ну ты чего раскисла? Тшш... Оля любила эту фотографию. Оля сделала ее. В один из летних воскресных вечеров у них дома, когда вся компания собралась на шашлыки в честь ее дня рождения, а Фил с Томой вручили ей в качестве подарка большой, дорогущий фотоаппарат. Почти весь вечер она возилась с ним, щёлкая все подряд, чтобы навсегда запечатлеть этот уютный вечер в своей памяти и фотоальбоме. Отлавливая удачный кадр, она заметила Витю, курящего на террасе, и навела на него объектив. Тот спрятал сигарету за спину, подмигнул ей и улыбнулся той самой улыбкой. Улыбкой Пчёлы. Фотография получилась замечательной. Передающей характер и бесконечное обаяние того, кто был на ней изображён. — Витенька... — тихо. — Пчёлка моя. Оля протянула руку, дотрагиваясь пальцами до лица на фото. Медленно провела рукой. Почти ощущая тепло его бритых щёк под собственными пальцами. Почти ощущая аромат одеколона, который она, конечно, никогда не забудет. Который она зачем-то купила — маленькую версию. Пробничек. И тайно хранила в своей сумке, так и не найдя в себе силы открыть, побрызгать на кожу, ощутить снова этот до боли знакомый аромат. Оля опустилась перед могилой, крест над которой заставлял ее сердце разбиваться на части.

«Пчелкин Виктор Павлович»

— Ты же обещал... Все будет хорошо. Ты обещал. Оля говорила в пустоту, но говорила так, словно он мог ее слышать. Слёзы застилали глаза. Казалось, только сейчас она поняла, что Вити, ее дорогого друга, верного рыцаря, надежного товарища... Его больше нет. Мир замер. Выключился. Провалился в бездну, унося с собой воспоминания. Тысячи воспоминаний. Миллионы моментов. Они проносились перед ее глазами лентой кинофильма, в каждой секунде которой был он. Ее Пчёла. Она вспомнила, как тогда, в офисе, несколько лет назад, уткнувшись носом в ее затылок, он прошептал ей то, что она и так знала. Те самые слова. Три слова. Таких простых. Почти беззвучно. Но она услышала. И незаметно для него улыбнулась в его шею. И никогда не забывала о сказанном. От струящихся слез начинала болеть голова. Время, данное ей, подходило к концу. Осыпалось вниз, как песок в тех самых продолговатых часах, ветром подгоняя ее в спину. Оля подняла голову. Встретилась глазами с фотографией. Улыбнулась в ответ — Виктор Павлович всегда заставлял ее улыбаться и даже смерти оказалось не под силу забрать у него этот талант. — Я тоже тебя люблю. Громко. И огромный букет белых лилий мягко лёг на его могилу.

Пепел легок и светел, я не заметил, как время прошло. Чары силу теряют и превращают жемчуг в стекло. Как пусто в душе без миражей, без волшебства. Мы здесь лишь на миг, пусть он звучит, словно слова молитвы.