родина.

раньше любимым жанром валика была антиутопия. он с восторгом читал про всевозможные варианты того, как люди могут сами себя погубить, предаваясь собственной ограниченности и глупости. когда гашпаров повзрослел, стало ясно: он живёт в антиутопии. и ещё: если он не научится шифроваться, долго не выживет – спасибо расстрельной статье за гомосексуализм. спасибо ориентации, ставшей его проклятием. спасибо этому ёбаному гомофобному государству. самым тошнотворным, пожалуй, было то, что он даже признаться диме нормально, по-человечески не мог: где уверенность, что их не сдадут, что рядом нет камер, что нигде не установлена прослушка? и если на себя калигари, заебавшемуся, откровенно заебавшемуся всю жизнь прятаться и жить, словно крыса, было похуй – так он устал уже – то за диму он искренне боялся. их отношения были странными и даже какими-то алогичными в понимании нормальных людей – если бы они, конечно же, о них знали. нельзя было целоваться, говорить о любви, даже за руки взяться было нельзя. благодаря новым технологиям и новостям, в которых геев и лесбиянок называли особо опасными преступниками и расстреливали на всеобщее обозрение, паранойя нарастала. ведь эти мужчины и женщины, которые просто хотели быть счастливыми, тоже думали, что о них никто никогда не узнали, прятались за закрытой дверью, касались, дрожа от накаления чувств. а потом эту закрытую дверь выносили, а их самих отправляли на публичное приведение приговора в жизнь. никто не знал, как властям удаётся следить за всеми, но спрятаться не мог никто. или почти никто. такие чувства казались наказанием. молчание было худшей пыткой для валика. а он хотел кричать о любви, смеяться, прижимать к себе диму и долго-долго обжигаться прикосновениями чужих губ. но обжигаться можно было только невозможностью сказать. однажды гашпаров не выдержал. тогда они сидели на его кухне и тупили в телевизор, хлебая слишком крепко заваренный чай. он понимал: это неправильно. но слова вылетали словно сами по себе, неестественные и слишком громкие. их не мог заглушить даже голос монотонно вещающего диктора. – дим, понимаешь, я... валик на мгновение замолчал, чтобы вытолкнуть из себя эти слова, словно сомневаясь в том, стоит ли это вообще произносить. но дубин его оборвал, улыбаясь тепло и успокаивающе. – я тоже. их чувства стали их собственным маленьким пузырьком, помогающим хоть немного абстрагироваться от всего окружающего их дерьма. они боялись даже лишний раз дотронуться друг до друга, а о поцелуях или, упаси боже, сексе и речи не шло. максимум, который можно было себе позволить – сидеть, чуть соприкасаясь ребром ладони. и все равно их радовали даже такие глупые мелочи. так и жили, понимая, что здесь, в этой стране у их отношений нет будущего. ехать куда-то не слишком хотелось, но все держалось на вере, что ещё вот немного, и их никто не будет ограничивать, можно будет не прятаться, не бояться, что спецгруппа вынесет дверь и заберёт тебя, словно какого-то рецидивиста. нужно было только собрать деньги на переезд. так много и так мало. тогда валик понял, что значит работать на износ. каково, когда буквально с ног валишься, едва заползая домой. когда голова гудит и ещё хоть как-то функционирует на одном только кофе. когда ограничиваешь себя во всем ради мечты. хотелось сдаться, бросить все, но гашпаров смотрел в усталые глаза димы – его димы – и понимал, что они делают все это не зря. по крайней мере, они так думали. потому что все пошло к черту ровно в тот день, когда чемоданы с вещами уже были собраны. когда в счастье верилось больше, чем когда-либо прежде, ведь оно, казалось, совсем близко – только руку протяни. дима как-то слишком внезапно узнал, что ему запретили выезд из страны без объяснения причин. игорь в курсах всех дел не был, но прозрачно намекнуть дубину, что на него, как выяснилось, что-то "копают", сумел. стало совсем страшно. кажется, другие люди, в основном госслужащие, тоже начали получать весточки. мол, собирались вы выезжать? да? нет? а уже все равно, потому что вас не выпустят. это так, чтобы в курсе были. общественное недовольство нарастало. пока диму и валика захлестывал страх и беспомощность, страну захлестнула волна митингов. в этот момент, когда дима заглядывал в валин телефон, стараясь синхронно с ним прочитать новостную статью, казалось, что кто-то решил сомкнуть пальцы на их шеях, перекрыв проток кислорода. – ты же понимаешь, что то, как скоро они-таки нароют на меня достаточно – вопрос времени? гашпаров кивнул, пытаясь проглотить ком в горле. если диме пиздец, то и ему. ну, так, чисто за компанию. они обречены. в любом случае. так есть ли смысл бояться потерять ещё что-то? наверное, именно это подтолкнуло их сделать то, что можно было счесть за отчаяние человека, у которого пытаются отнять последнее и самое дорогое. право любить. и они вышли на чёртов очередной митинг. это можно было расценивать самоубийством или отчаянной смелостью. валик и дима расценивали это как последнее, что им осталось. вначале даже не верилось, что все правда так, что людей даже не в автозаки паковали, а просто пиздили до полуиздыхания и уходили. не верилось, что вырваться выходит у немногих. но пришлось поверить, когда они попали в кольцо омона. они кутались в радужные флаги, переплетая пальцы, и понимая, что теперь отступать уже поздно, с каким-то минутным замедлением. и тут дима сделал, возможно, самую худшую глупость в его жизни. дубин обнял валика за шею и прильнул поцелуем к его губам. гашпаров сначала оцепенел, подвис, но тут же начал отвечать на такие желанные прикосновения. в это мгновение сбылась их самая светлая мечта, которую тут же бросили под ноги, разбили, растоптали к чертям. их оттащили друг от друга. валик ещё успел увидеть, как дубина толкнули на пол, как с его носа слетели очки, на которые тут же кто-то наступил, до того, как сам рухнул на асфальт. болезненный крик димы стоял в ушах, но валик не мог даже посмотреть, что с ним: сам согнулся от боли, скуля, получив ногой в живот. во рту стоял чёткий привкус крови, а удары уже смешались настолько, что он не понимал, куда приходится следующий. одежда прилипла к телу из-за чего-то горячего и мокрого, перед глазами стояла красная пелена. что-то хрустнуло, и кровь хлынула с новой силой. кажется, гашпарову сломали нос. эти минуты казались бесконечностью. его избивали методично, сильно, не жалея, заставляя сжиматься в комок, не в силах даже выть или плакать от боли. валик ещё успел подумать о том, что он, наверное, уже умер, а это – его персональное наказание. а потом все померкло.