Потрепанные «крылья»

Все думаю, что от тебя осталось: Осколок, нота голоса, росток, Живая бабочка, которая цеплялась За цветок. Живое облако, хоть что-нибудь живое.

      Отливая золотом, волосы контрастируют с кровью, покрывающей щеку и висок. Мужчина возносит клинок, в глазах полыхает ярость. Боевая стойка выдает несвойственный ему гнев, обычно контролируемый, как и другие эмоции. Особенно в бою. Он заслоняет собой небольшую фигурку, закутанную в дорожный плащ, без сознания лежащую в траве. Он не шевелится, когда чудовище делает шаг навстречу и тянет исполинскую руку, сверля противника пустым взглядом. Мужчина знает: если сдвинется с места – оберегаемый им человек, вероятно, будет обречен. Времени и подхватить его, и отразить атаку не хватит, тем более на открытой местности, где возникнут сложности с маневрированием. Но он обязательно что-нибудь придумает, что-нибудь безумное и самоубийственное, но победоносное. Когда титан срывается с места, чтобы схватить командора, Леви просыпается.       Аккерман садится на кровати. Спускает ноги на пол, отмечая, что опять уснул прямо в форме, а сапоги заляпаны грязью и простыни теперь, наверное, тоже. Сознание еще не успевает оправиться ото сна, перед глазами мелькают полупрозрачные картинки, нечеткость образов вызывает щемящую тоску: неужели облик командора начинает забываться? Словно пытаюсь разглядеть выцветшие иллюстрации в книге, думает Леви. Он ненавидит сны за то, что они являют собой обрывочные воспоминания, пришедшие из ниоткуда и уходящие в никуда. Итогом чего стала сцена, представшая перед ним? Как они с Эрвином вообще оказались в такой ситуации и как он, Леви, очутился в беспамятстве лежащим в траве?       — Да быть такого не могло… – горько усмехаясь, вслух произносит капитан. Он массирует пальцами виски, пытаясь унять головную боль, рассеянно оглядывает стены комнаты, на которых лунный свет вырисовывает затейливые узоры. К тому же, до чего странно быть наблюдателем.       Посидев с минуту неподвижно, Леви снимает плащ. Обращая внимание на его запачканный подол, укладывает на кровать, разглаживает руками складки. Накидка изрядно потрепана: кое-где заметны неумелые стежки, стягивающие края дырок вместе, по контуру вышитых «крыльев свободы» торчат нитки, а если бы Леви нашел подходящую по цвету ткань – плащ обзавелся бы и парой заплаток. Капитану неряшливость вещи видится насмешкой над разведкорпусом, печальной аллегорией. Мы и сами-то еле живые.       Леви прикладывает пальцы к губам, целует, затем оглаживает ими вышитые «крылья». Аккерман давно признался себе, что просто не смог похоронить плащ вместе с ним. Нечего превращать дорожную накидку в саван.