10 марта 2021 г., 18:13
Шлатт выдохнул, вытянув губы трубочкой, и пар от выдоха медленно рассеялся в лондонском воздухе. В двести тридцать седьмой раз. Ну то есть он надеялся, что воздух лондонский, потому что аэропорт носил название грёбанного Лондонского Гатвика, — официально без «грёбанного», но так, по мнению Шлатта, было бы ближе к правде, — и яркое солнце плясало на этой надписи обжигающим пятном. Но кто может знать точно, верно? Чёрт бы побрал этих англичан.
Шёл первый день его пребывания в Англии. Первый из четырнадцати. А он уже ослеп и замёрз.
Он фыркнул, и его фырканье тоже рассеялось в воздухе — в двести тридцать восьмой раз за сегодня. Если человек в его почтенном возрасте был вынужден развлекать себя таким образом, значит, у него был крайне веский повод и ещё более веская скука. Он ещё раз перепроверил наличие новых сообщений на телефоне, или, возможно, пропущенного звонка, но экран оставался девственно чист. Шлатт убрал телефон в карман и засунул руки в карманы. Чёрт бы побрал этого англичанина. Шлатт бы переименовал его в самое оскорбительное слово, которое только мог, если бы у него не так замёрзли пальцы.
Шлатт не был известен своим терпением.
Его ужасающих размеров чемоданище стоял рядом на земле, и Шлатт уже чёрт знает сколько времени боролся с желанием пнуть его, чтобы хоть как-то выпустить свою злость. Экран диалога прямо-таки сиял пустотой. Последнее сообщение, полученное от грёбанного британца ровно тридцать девять минут назад, утверждало, что он был «недалеко от аэропорта».
Шлатт никогда не видел человека с настолько отдалённым от правды понятием слова «недалеко».
Телефон внезапно дзынькнул и засветился в его руке.
Вилбур застрял в пробке у 2 выхода. ты где?
Точно, пробка. О пробке Шлатт как-то не подумал. Ему стало почти стыдно за то, какими словами он ругался на Вилбура в своей голове. Номер выхода над его головой был максимально далеко от цифры «два». Разумеется, с его удачей ему прямо-таки необходимо было застрять на другой стороне аэропорта. Конечно. Он ведь недостаточно настрадался.Шлатт я у выхода 8. насколько это далеко от 2?
Многообещающее «да» высветилось как ответное сообщение. После чего ему в поддержку прибыло «держись уже еду». Шлатт вжал шею в плечи ещё сильнее, и попытался притвориться настолько маленьким, насколько можно. Ему казалось, что снаружи постепенно становилось всё холоднее и холоднее (что никак не сочеталось с солнцем, выжигающим ему сетчатку глаз с похвальным усердием), и Шлатт в очередной раз пожалел, что уложил куртку потеплее на самый низ своего чемодана. Идея вернуться в аэропорт, купить билет и вернуться обратно в Америку становилась всё более и более привлекательной. Он бы, наверное, так и сделал, если бы он не знал, что Вилбур где-то здесь. Где-то совсем-совсем рядом, и он живой и улыбающийся, и наверное тоже замёрзший и тоже изнервничающийся, и улыбчивый, и живой. От мысли увидеть Вилбура в человеческом теле у него тряслись руки, а когда его руки тряслись, они согревались. Поэтому он продолжил стоять./ / /
В первый день пребывания Шлатта в Англии (который официально отмечен в национальных календарях как «день в который Англия чуть Шлатта до смерти не заморозила») спустя больше часа ожидания Вилбур Сут собственной персоной подъехал к нему на своей идиотской машине. Когда Вилбур высунул свою вихрастую голову из окна, чтобы замахать руками и привлечь его внимание, Шлатт вцепился в ручку чемоданища. Слишком сильно вцепился. — Чего ты ждёшь? — прокричал ему Вилбур, — Залезай! Когда Шлатт запихал чемоданище в крошечный багажник Вилбуровской машины и залез на переднее сиденье, первым ощущением для него стала неправильность. Пока он пытался принять, что сидит с той стороны, с которой должен быть руль, Вилбур улыбнулся ему той самой улыбкой, которую Шлатт назвал бы солнечной, если бы те же зубы не откусили смачный кусище от бургера спустя секунду. «Пробки?» — подумал Шлатт, — «Да ладно. В заднице у него пробка». — То есть пока я мёрз, ты заезжал в Макдональдс? — отвратительно ворчливым голосом заявил Шлатт прежде, чем успел остановить себя и начать их первую знаменательную встречу с «привет» или «как дела». Вилбур смотрел на него глазами ангела. — Но я действительно застрял в пробке. — ответил он, — Никакого обмана. Кто бы знал, как сильно Шлатту хотелось швырнуть в эту рожу что-нибудь тяжелое. Этой изгибающейся в солнечной улыбке рожу. Этой роже, которая потянулась, чтобы одной рукой ухватить картошку из большой упаковки, другой рукой в то же время выруливая из очереди. Шлатт попытался нахмуриться в ответ ему, но не смог. Наверное, он был слишком счастлив. Вилбур протянул ему картошку. — Будешь? Шлатт проголодался и замёрз, поэтому не видел смысла отказываться. Он обмакнул картофелину в кетчуп и засунул в рот, с интересом наблюдая за проплывающим мимо зданием аэропорта. Пока что, если исключать холод и солнце, Англия была ровно такой, какой Шлатт её и представлял. — Что ты мне покажешь? — спросил Шлатт, когда немного утолил свой голод. — Это подкат? — усмехнулся Вилбур, не отрываясь от дороги. На нижней губе у него размазался рыжий соус. — Это запрос на экскурсию. — ответил Шлатт, — Я не только на тебя смотреть приехал. — и потом добавил, не налаживая особых связей с предыдущим предложением, — У тебя соус на рту. Вилбур смазал пятнышко пальцем. — Спасибо. Итак, добро пожаловать в Англию. — провозгласил он, — Тебе у нас понравится, если тебе нравятся уродливые здания или уродливые политики. — Ты это всё время в пробке придумывал? — уточнил Шлатт. Вилбур пожал плечами. — Мне было скучно. — Ты отличный экскурсовод. — похвалил Шлатт, посмеиваясь, — Представляешь свою страну в лучшем свете, как и положено. — Ты что, хочешь, чтобы я тебе врал? Шлатт развернулся, глядя на то, как слабый солнечный свет путается в волосах Вилбура и оседает на выемке между его носом и губой, превращая его в нечто среднее между человеком и бабочкой. И немного позавидовал сам себе. — Может быть, иногда, Вилбур. — туманно ответил он, — Может быть, иногда./ / /
Под вечер первого дня его пребывания в Англии Шлатт вместе с Вилбуром, усталые и счастливые (по крайней мере Шлатт так точно) добрались до дома Вилбура. Ноги у обоих гудели, в груди всё ещё стрекотали отголоски смеха. Англия оказалась в чём-то очень красивой, правда, не совсем во вкусе Шлатта. Вилбур оказался ещё более красивым, чем на камере, а насчёт вкусов, ну… Так ли это важно? Первое впечатление Шлатта о жилище Вилбура было вполне конкретным. — И ты здесь живёшь? — чуть не рассмеялся он, — В этой… бесспорно хорошо выглядящей коробке? Эти следы на потолке — царапины от твоей макушки? Вилбур посмотрел на него строго. — Я знаю, что моя квартира небольшая. — Я тоже знаю. — согласился Шлатт, — Правда, не «небольшая», а «пиздец крошечная». — Если тебе не нравится, можешь жить где-нибудь ещё. — нахмурился Вилбур. Похоже, замечание Шлатта его задело. — Вот ещё. — фыркнул Шлатт, — Ты от меня так просто не избавишься. — Ладно. — отвернулся Вилбур, хотя в уголке его губ на секунду промелькнуло что-то похожее на улыбку, — Признаться честно, я думал тебя обнять, когда мы вернёмся домой, но сейчас я, наверное, передумал. При мысли о том, чтобы обнять Вилбура, у Шлатта пересохло в горле и, наверное, затряслись колени. Ему потребовалось нечеловеческое усилие, чтобы сохранять на лице свою говноедскую ухмылку. — Я так расстроен, что вот-вот расплачусь. — сообщил он, ясно давая понять, что вовсе не сожалеет. Вилбур закатил глаза и сделал полшага вперед. И улыбнулся. Шлатту всё никак не удавалось привыкнуть к его улыбке. — Но это не значит, что ты не можешь обнять меня. — Вилбур раскрыл объятия, и Шлатт сделал нерешительный шаг вперёд. Следующее, что он помнил — как руки Вилбура обхватили его, и как он сам сделал то же самое. Вилбур оказался одновременно мягким и костлявым, и обнимать его казалось куда проще и привычнее, чем смотреть на то, как он улыбается — может потому, что не нужно было заглядывать ему в глаза. Его длиннющие руки заставляли Шлатта чувствовать себя в безопасности, так, как будто конкретно в этой точке пространства ему невозможно проебаться. В мешанине эмоций, которые Шлатт испытывал от того, насколько живо-хрупким казался Вилбур, не было ни одной, которой Шлатт мог бы гордиться. Но он точно знал, что когда Вилбур отпустил его, он почувствовал укол безрадостного принятия. А ещё точно знал, что когда он увидел, как щёки Вилбура слегка покраснели, принять прекращение объятий ему стало немного легче. Ладно, ладно, допустим, когда Шлатт увидел то, как покраснели щёки Вилбура, он растаял, как девочка. — Твоя комната чуть дальше по коридору, налево. — указал рукой Вилбур, совершенно не подозревающий о муках, через которые проходил Шлатт, — Там раньше жил Чарли, но он съехал. Я там убрался. Чтобы оторвать взгляд от Вилбура, Шлатту потребовалось ещё одно нечеловеческое усилие. Левая комната по коридору встретила его спокойными цветовыми оттенками, жутко скрипучей кроватью и запахом средства для мытья стёкол. Он упал на кровать. Он слышал в ушах, насколько оглушительно громко стучало его сердце. Он чувствовал себя самым счастливым на свете без единой причины на то, чтобы так думать. К концу своего первого дня в Англии у Шлатта уже не получалось отрицать то, в какой заднице он очутился./ / /
На свой третий день пребывания в Англии Шлатт начал привыкать к Вилбуру. Серьёзно, как будто было многое, к чему привыкать. Проводить с Вилбуром каждую минуту своей жизни помимо сна и работы? Его классический режим жизни. Слушать то, что он рассказывает, взбудораженно взмахивая руками и перебивая сам себя? Классическое занятие. Смотреть на то, как он жмурится от удовольствия, когда ему особенно смешно? Это, ну… Это тоже что-то вполне обыденное. Они даже не обнимались больше, хотя Шлатту, может, и хотелось. Они же не парочка. Впрочем, довольно жалко было говорить такое, если каждый раз, когда Вилбур улыбался ему, Шлатт жалел, что не может просто закрыть лицо себе руками. Когда каждая клеточка в его теле требовала откликнуться улыбкой в ответ совершенно против его воли. Когда иногда ему едва удавалось дышать просто потому, что Вилбур был рядом. Но в целом, конечно, всё шло хорошо. Да и Англия, видимо, решила, что в первый день как-то уж слишком накинулась на Шлатта, поэтому в последующие дни вела себя прилично: никакого обжигающего солнца и зимнего холода. Было просто пасмурно и прохладно. С переменой часового пояса он почти смирился — его режим сна и так был сбит в сторону Вилбура. Да, Шлатт считал, что со своим третьим днём пребывания у Вилбура он справляется хорошо./ / /
К вечеру седьмого дня в Англии Шлатт заключил, что не может так больше. Ему пришлось это признать. Он приехал в гости к своему другу, чтобы убедить себя в том, что Вилбур — такой же человек, как и все, и что его… скажем так, повышенное внимание к своему другу было следствием этого друга видимой недоступности. Почему все остальные британцы не вызывали у него такого же внимания, Шлатт старался не думать. И вот теперь он сбежал из собственного дома. Точнее, из дома не собственного, а Вилбура; но Вилбур каждый раз говорил «пойдём домой», что Шлатт перестал воспринимать эту коробку иначе, чем собственный дом. Потому что Вилбур зачем-то — совершенно непонятно зачем — вовлекал Шлатта в свой распорядок дня. Может, если бы Шлатт сидел внутри своей комнаты и не высовывался, ему было бы легче. Но они ели вместе, и решали, что будут есть, тоже вместе. И Шлатт даже пытался готовить, и у него даже не так уж плохо получалось, если Вилбур стоял рядом и помогал. И ложились они спать примерно одновременно, и вместе смотрели фильмы на гигантском Вилбуровском телевизоре, и вместе развешивали постиранную одежду, потому что она вместе стиралась. И ко всему этому Шлатту нужно было привыкать. Было много вещей, о которых Вилбур его не предупреждал. Например о том, что у него была привычка напевать в душе, и что Шлатту пришлось ставить самому себе будильник, чтобы послушать это. Вилбур не предупреждал его о том, что сам играл себе перед сном на гитаре, чтобы успокоиться, и что Шлатт настолько привык к этому, что когда ему совсем-совсем не удавалось заснуть, он добрался до комнаты Вилбура, не зная, где она находится, только по звуку, а потом сидел на кровати рядом, пока Вилбур, скрестив на полу босые ноги, наигрывал какой-то несложный мотив, а Шлатт слушал и чувствовал, как его желудок распадается внутри на тысячу блестящих бабочек. Вилбур не предупреждал его о том, какой он тактильный, так что он мог подтянуть к себе Шлатта за плечо, или ткнуть его стопой, или пихнуть локтем, или растрепать ему волосы, или щёлкнуть его по носу, или прижать его к себе в порыве благодарности безо всяких пауз; и, конечно, не предупреждал о том, что Шлатт будет позволять ему всё это. Вилбур не предупреждал его о том, что у него есть нервный рефлекс на то, чтобы что-то мять в руках, пока они смотрят телевизор, и поэтому он мог начать дёргать Шлатта за край футболки или перестукивать пальцами ему по ноге, пока Шлатт вежливо (и немного смущенно) делал вид, что этого не замечает. Вилбур не предупреждал его о том, что засыпает на фильмах, и поэтому в последний раз, когда они сидели близко-близко, и Вилбур уснул у Шлатта на плече, тихий и беззащитный, посапывающий ему в щёку, и сердце Шлатта навернулось к пяткам, а оттуда — в пропасть, и тогда… Теперь вы понимаете, почему Шлатт сбежал? Он мог бы сказать, что ему нужно было подумать, но ситуация была ровно обратной. Ему нужно было не думать. Завлечь себя хоть чем-то. Отвлечь себя хоть на что-то. Потому что последние семь дней он проводил каждую минуту с Вилбуром, а Вилбур проводил каждую минуту с ним. Потому что стоило ему закрыть глаза, в картинках под его веками не было никого, кроме Вилбура. Потому что Шлатт мог поклясться, что последние две ночи ему не снилось ничего, кроме Вилбуровского идиотского красивого лица. Потому что бежать Шлатту было как будто некуда. А он и не хотел. Но ему нужно было хотя бы на вечер остудить свою голову. Ему казалось, что он отлично выучил улицы вокруг дома Вилбура, чтобы позволить себе идти куда глаза глядят, а потом без труда найти путь обратно. Но в одиннадцать сорок восемь вечера своего шестого дня пребывания в Англии, Шлатт понял, что заблудился. «23:48» на экране загрузки было в общем-то последним, что показал ему его телефон прежде, чем пискнуть и выключиться, а ни одно из зданий рядом с ним не выглядело знакомым. Было темно. Собирался дождь. Он заставил себя выдохнуть, игнорируя упавшее в низ живота сердце. Всё хорошо, всё в порядке. Как будто в первый раз теряется. Сейчас ему просто нужно идти и идти, пока не наткнётся на какое-нибудь заведение, и попросить там подзарядить телефон. Сойдёт любая кафешка. Или мини-маркет. Он пошёл по тёмной улице, всё прямо и прямо, игнорируя застревающую на волосах изморось, пока не наткнулся на сияющую приветливым жёлтым светом букву «М» на вершине здания. Макдональдс. Прекрасно. Как раз то, что нужно. Он проскользнул внутрь, когда снаружи уже начинало накрапывать. В зале, учитывая специфику времени (глубокая ночь перед понедельником) сидел всего один человек, который без интереса скользнул по Шлатту взглядом и вернулся к своим наггетсам. Шлатт подошёл к стойке. — Бургер и картошку, пожалуйста. — начал он, как приличный человек, который знает, что невежливо просить об услуге в кафе, в которым ты ничего не заказал, — И где у вас тут можно телефон подзарядить? Неулыбчивая кассирша удалилась в кухню, заняла у кого-то провод и отдала ему. Она же указала ему на розетку у самого пола у одного из столиков. Шлатт искренне поблагодарил её. Он вставил провод в розетку, испачкав пальцы в залежалой пыли, и терпеливо дождался, пока телефон откликнется на кнопку включения. Экран блокировки выглядел пугающе: четыре пропущенных звонка от Вилбура, и количество непрочитанных сообщений, на которое Шлатту было даже смотреть страшно. И немного смешно — ушёл и ушёл, в самом деле, как будто в его комнате остались следы борьбы или клок волос. Он зажал кнопку вызова — на звонок ответили после первого гудка — и тепло выдохнул. — Привет, Вил. — Ну и где ты, черт возьми? — голос Вилбура звучал напряженно, с претензией, но одновременно чуть не дрожал. Шлатту перестало быть смешно. Неужели он в самом деле волновался? — В пробке застрял. — выдал его язык прежде, чем мозг успел обработать уместность этой юморески, — В Макдональдсе. Вилбур нервно замолчал. — Это какая-то глупая шутка? — даже не видя его лица, Шлатт понял, что Вилбур хмурится, — Почему тебя нет дома? — Хочешь знать правду? Пошёл погулять, заблудился. — сообщил Шлатт, стараясь, чтобы его голос звучал беспечно. Подсознательно ему не очень нравилось, что он чувствовал необходимость оправдываться, — Вот и всё. — Где ты. — отчётливо проговорил Вилбур, и ни одно из предложений не звучало как вопрос, — Я приеду и заберу тебя. Шлатт не сдержал нервный смешок. — Я правда, — сказал он, — правда в Макдональдсе. — Здесь пять Макдональдсов поблизости, просто скинь мне своё местоположение, господи боже мой! — Ладно. — примирительно сказал Шлатт, — Не злись. Вилбур в ответ громко и недовольно промычал что-то невнятное. Может, ругался, а может, судя по шуму на фоне, искал ключи. — Я в порядке, Вилбур, честно. — успокаивающе сказал Шлатт. Он почти услышал, как Вилбур хотел выругаться, но сдержался. — Просто пришли мне своё грёбанное местоположение. Шлатт улыбнулся, глядя в экран своего телефона, и это точно была нервная и мудацкая улыбка. — Буду стараться изо всех сил./ / /
Шлатт хорошо запомнил, какой напряжённой была дорога домой. Как Вилбур сжимал руль в руках почти до боли, как Вилбур не сказал ему ни слова на протяжении всего их пути. Какой невкусной была жирная остывшая картошка, которую Шлатт всё равно пихал за щеку, чтобы занять чем-то руки и рот. Потому что всё было до крайней степени не очень, и он совсем не знал, что может сказать, чтобы исправить это. Когда они вернулись и зашли в квартиру, тишина стала окончательно невыносимой. Воздух казался таким плотным, что если бы кто-то из них спустил сейчас курок, то пуля бы просто застряла между их лицами. Если бы кто-то попытался вырезать у этой тишины кусочек, нож бы застрял. Шлатт выбросил влажный тугой комок Макдональдсовской салфетки в мусорное ведро. — Вилбур, мне правда жаль, — признался он, хмурясь, — но почему ты настолько расстроился? Я взрослый человек. Я могу постоять за себя. — Ты не отвечал на звонки. — выговорил Вилбур, и Шлатт отчётливо слышал, как дрожит его голос, как Вилбуру приходилось сглатывать нервные короткие вдохи, — Я думал, с тобой что-то случилось. — Я могу постоять за себя, Вилбур. — повторил Шлатт, — Ты мне ничего не обязан. — Ты — мой гость. — не терпящим возражений тоном заявил Вилбур, — Я не могу позволить, чтобы с тобой что-то случилось. — Вилбур, я — твой друг. — поправил он, — Ты не обязан проводить со мной всё время. — Но я хочу. — ответил Вилбур, — Я хочу знать, в порядке ли ты. Я… волновался. Ничего себе новость. — Мой телефон разрядился. — объяснил Шлатт, — Я позвонил тебе, как только смог. — Я понял. — примирительно кивнул Вилбур, — Просто не делай так больше, ладно? — Я и не собирался. — усмехнулся Шлатт, нервно приподнимая одну половину рта больше, чем другую, — Мне не очень понравилось мокнуть. Идём спать? — Подожди. Вилбур распахнул руки и неуклюже прижал его к себе. Это было неприятное объятие — Вилбур был напряжён до закостенелости и немного дрожал, так, что дрожь оседала у Шлатта на лопатках. Шлатт, не зная, что ещё сделать, немного похлопал его по спине. Он понимал, что проблема технически была исчерпана, но Вилбуру было страшно, было плохо, и в этом была только его, Шлатта, вина. И он, Шлатт, совсем не знал, как его утешить. В его арсенале были только идиотские замечания и плохие шутки. Лучше бы он в самом деле в пробке застрял. Вилбур отстранился, и Шлатт увидел, как дрожат его руки. В горле у Шлатта заворочался горький комок. Он в самом деле мудак, не так ли? — Прости. — бросил Вилбур, опустив взгляд, а потом резко наклонился вперёд. И на долю секунды, застрявшую между седьмым и восьмым днём Шлатта в Англии, Вилбур прижался своими губами к его губам. — Спокойной ночи. — кивнул ему Вилбур, вставая. Его шаги отдались от стен, послышался щелчок двери и Вилбур исчез. А Шлатт остался. С рукой, прижатой ко рту так, словно он кровоточил. В потрясённом молчании, с полнейшей, жуткой мешаниной в голове. Это ничего не значило, верно? Верно? Шлатт сорвался с места, преодолел расстояние до его комнаты в пару шагов и забарабанил в дверь. — Вилбур! — крикнул он — Открой, пожалуйста! Конец фразы сбился на неловкий шёпот. Изнутри не донеслось ни звука. Шлатт толкнул дверь рукой. Она не поддавалась. Очевидно, она была заперта. Заперта, и открываться не собиралась. Шлатт как-то по-идиотски сухо всхлипнул и прижался к двери виском. Он больше ничего не мог сделать. Он заставил себя двигаться ещё раз. Он сделал шаг от двери правой ногой, затем ещё один левой, затем опять правой и повторял так, пока не добрался до своей комнаты. Он открыл дверь. Закрыл дверь. Скрипучая кровать ожидала его всеми своими пружинами. «Он это случайно. — сообщил ему равнодушный и рациональный внутренний голос, — Он сонный и весь на нервах. И ты не можешь знать, что он не принял чего-нибудь против стресса, пока ждал звонка от тебя. Не смей оценивать его поступок так же, как оценивал бы поступок спокойного человека посредине дня. Отъебись от него» Но вместо того, чтобы отъебаться от него, Шлатт лёг на кровать, не раздеваясь, и проворочался всю ночь./ / /
Наутро того дня, когда Вилбур поцеловал его, больше известного в истории как восьмой день пребывания Шлатта в Англии, Шлатт, покачиваясь и зевая, выбрался на кухню. Ему удалось урвать пару часов жутко сбивчивого сна под утро, но это было всё. Организм, привыкший просыпаться в девять утра, чтобы позавтракать с Вилбуром, поднялся, как часы. Очень-очень плохо выглядящие часы, с гигантскими синяками под глазами. Часы, на которые в зеркало смотреть страшно. На кухне стоял сильный запах кофе. Кофемашина рычала, сливая лишнюю воду. Шлатт сел за стол, и Вилбур поставил перед ним кружку. Вилбур тоже выглядел неважно, но это скорее было классическое «я потратил кусок ночи на эвакуацию своего друга из Макдональдса»-неважно, не идущее ни в какое сравнение со Шлаттовским «неважно». — Выглядишь ужасно. — Нахмурился Вилбур. Ну, или так. Шлатт поморщился на эту любезность. — Ты сегодня особенно милый. — Одолжить тебе моё снотворное? — спросил Вилбур обеспокоенно, подсаживаясь рядом со своей кружкой, — Оно мягкое. Шлатт отмахнулся и осторожно отпил свой кофе. Горячо. — Не, буду в порядке. Наверное, часовые пояса сказываются. Знаешь, акклиматизация. Вилбур наверняка понимал, что если акклиматизация не сработала в первые дни, у неё нет никаких поводов появляться на вторую неделю, но промолчал. Ничем не выдал тупость отмазки. Шлатт понимал, что устроил ему какой-то странный тест, но не совсем понял, прошёл его Вилбур или провалил. — Или твоя ебучая кровать. — продолжил он с мудацкой ухмылочкой, прилипшей к деснам, как безвкусная жвачка, — Если бы я привёл сюда женщину, чтобы, ну знаешь, заняться взрослыми делами, кровать была бы громче, чем она. — Ауч! — вскрикнул Вилбур, отпихивая от себя кружку. Да ладно. Вот идиотина. — Что? — спросил Шлатт, едва сдерживая смех. — Не говори такого о моей замечательной кровати. — шуточно нахмурился Вилбур. — То-то ты на ней не спишь. — поддел его Шлатт, — Ты что, обжёг язык? — Немного. — смущённо признался Вилбур. Просто гигантская идиотина. И улыбался так широко Шлатт только из-за злорадства, ну ещё бы. — Ой, бедная крошка! — засюсюкал он, — Хочешь поцелуйчик от папочки? Вилбур усмехнулся, но это прозвучало несколько натянуто. — Что, прямиком из твоего грязного американского рта? — уточнил он, — Обойдусь и без него. Шлатт едва перевёл дыхание. — Ты многое упускаешь. — сообщил он. «Почему? — мог бы спросить Шлатт, вот так прямо взять и спросить, — Почему ты не отказал так же самому себе вчера? Так же спокойно, легко и в шутку? Почему? — мог бы спросить Шлатт — Почему?» Но вместо этого его трусливое горло сжалось, пропихнув имеющие значение слова обратно, в желудок. Шлатт решил не портить поездку. В конце концов, ему осталось прожить здесь меньше недели./ / /
На восьмой вечер пребывания Шлатта в Англии он исполнился уверенности, что сходит с ума. Он, конечно, не ожидал серьёзного разговора в духе «кто мы друг для друга»; но он думал, что Вилбур не сдержится и упомянет хоть как-то свой вчерашний порыв. В шутке, в забавной истории, чёрт с ним, да даже извинится! — чтобы дать Шлатту хоть какой-то материал для размышлений. Но Вилбур вёл себя на сто процентов так же, как если бы вчера не случилось абсолютно чёрт побери ничего. Никаких знаков, никакой неловкости, никаких изменений. Всё та же вовлечённость, всё та же тактильность, всё те же неосторожные шутки на грани. Шлатту уже было проще поверить, что Вилбур ходит и целует всех подряд. Что для него это нормальный способ сказать человеку «спокойной ночи, больше не заставляй меня нервничать». Даже это уже казалось Шлатту более логичным выводом, чем тот факт, что человек, случайно поцеловавший своего лучшего друга, совсем ничего об этом не скажет. Или что ему это просто приснилось, а он не запомнил, как заснул. Ему даже, наверное, хотелось бы, чтобы это было так. Потому что у снов хотя бы был шанс повториться./ / /
Они стоят в золотой комнате вместе, Вилбур и Шлатт. В комнате, где каждый получает то, что хочет. — Ничего себе? — голос Вилбура звучит завороженно. Он стоит к Шлатту спиной, и как бы Шлатт ни поворачивался, он всегда натыкается только на что-то вроде миража. Тонкий тёмный силуэт посреди сияющего золота, копна курчавых волос. Он что-то трогает на стене, но Шлатт не может разглядеть, что именно, — А ты чего хочешь? Шлатт что-то отвечает ему. Собственный голос отдаётся как из-под воды. Этот голос не сильно похож на его собственный. — Загадывай первым! — Вилбур едва не смеётся. На фоне играет какая-то мелодия, которую Шлатт либо знает, либо только что выдумал, — Ты не сможешь загадать вторым. Что-то в этих словах настораживает Шлатта. Почему он не сможет? Вилбур продолжает гладить золотые рисунки на стене. — Потому что я хочу, чтобы ты исчез, Шлатт. — проговаривает он. Из его голоса в тысячу паучьих зрачков глядит печаль, невиновная и хрустальная. Шлатт всё ещё не может видеть его глаз, — Хочу, чтобы ты сдох. Хочу больше никогда тебя не видеть. Хочу, чтобы ты лёг под землю и поил цветы. Ты не сможешь загадать, когда будешь мёртв. Шлатт понимает: золотая комната крохотная. Маленькая, как чуланчик. Чуланчик посреди нигде, чуланчик без стен. Он смотрит на свои руки и понимает, что они в крови. Он истекает кровью. Он пытается заткнуть рану, но руки слишком маленькие, слишком слабые для того, чтобы удержать кровь. Кровь впитывается в пульсирующие золотые стены. Вилбур их гладит. — Посмотри на меня. — печально выдыхает Вилбур. Он наклоняется к нему: он всё ещё стоит спиной, но его вывороченные руки зажимают дыру промеж лопаток, — Ты же этого хотел? Вилбур падает с громким, резиновым звуком. Его конечности распадаются, растягиваются, как сухое бельё. Шлатт поднимает его на руки. Шлатт закидывает его на плечо. — У тебя есть рот? — спрашивает Шлатт. Никто не сбежит из золотой комнаты, пока не получит то, чего хочет. Шлатт бы хотел, чтобы Вилбур поцеловал его ещё раз. — Зачем мне рот? — равнодушно отзывается Вилбур, — Я ненавижу тебя. У ненависти нет лица. Ветер треплет парусину. Над ними верёвка с бельём и милый пляжный домик, под ними холодный, свистящий ветер, болезненно-каменный склон, вцепившийся в щель куст. Он куда-то шёл, но не помнит, куда. Руки у него все скользкие, в коричневых пузырях. Ветер свистит вокруг него. Он сбрасывает Вилбура с обрыва. Шлатт распахнул глаза. Первая мысль, с который он проснулся — «лишь бы не заснуть ещё раз». Дыхание металось где-то посредине горла. Он привстал на кровати, сбито вдыхая сквозь раскрытые губы, и та недовольно заворчала на него во все свои пружины. Жуткий сон. Он уговорил себя на пару глубоких вдохов и выдохов. Его руки, спросонья расплывающиеся перед глазами, немного перестали дрожать. Вот так, да, вот так. Он был в порядке. Это было не по-настоящему. Детали сна уже ушли от него, но невнятно-липкое ощущение собственной одержимости осталось. Один из тех снов, по-странному реалистичный, несмотря на свою абсурдность, так, что после пробуждения приходится в странном порыве ощупывать всё вокруг себя, чтобы убедиться: это всё нереально. Шлатт помнил, что диллема во сне была чем-то вроде «не сбежишь, пока не загадаешь», но совсем не помнил, успел ли он загадать. Вдруг он всё ещё там? Всё ещё в комнате? Вдруг, если он откроет окно, за ним окажется всё то же ослепляющее золото? Вдруг мира за пределами его комнаты не существует? Вдруг Вилбур… Господи, Вилбур? Что с ним? Он свесил ноги с кровати. Ему необходимо было проверить, в порядке ли Вилбур. Глаза после сна привыкли к темноте, поэтому он добрался до нужной комнаты по коридору, не включая свет, ступая до беззвучности мягко. Он просто посмотрит, есть ли у него лицо, и тут же уйдёт, уговаривал Шлатт себя. И никто даже не узнает, насколько по-сталкерски жутко звучала эта идея. Особенно Вилбур. Особенный Вилбур развалился на кровати в пижаме, скинув с себя одеяло и поджав колени к груди. Лицо у него было на месте. Крови поблизости не наблюдалось. Шлатт облегчённо выдохнул. Значит, точно проснулся. — Шлатт? — сонно пробормотал Вилбур, и Шлатт замер, не шевелясь, в надежде на то, что Вилбур уснёт обратно сам. Но тот раскрыл глаза сильнее, а потом пошевелился. Чёрт. — Привет, Вилбур. Славное время суток, а? — проговорил Шлатт. Он пытался, чтобы голос не сдал того, насколько ужасно он себя чувствовал оттого, что разбудил Вилбура посреди ночи. Вместо этого голос вышел мудацким. Как обычно. — А ты чего… Здесь? — сонно спросил Вилбур, протирая глаза. Судя по всему, он едва осознавал, что происходит, — Пришёл чтобы лечь со мной? — Я… Что? — нахмурился Шлатт, ощущая, как странная дрожь проходится по его телу при мысли о том, чтобы забраться под тёплое одеяло рядом с тёплым Вилбуром. Успокаивающая дрожь, — Нет, это… было бы странно. — Ты хочешь лечь со мной? — пробормотал Вилбур. Шлатт проглотил ещё тысячу «это странно, это странно, так странно», сдерживая свою гордость и нервы, и пожал плечами. Как будто такой бытовой жест мог сделать происходящее более привычным. Нормальным. — Наверное. Только если ненадолго. Вилбур откатился на левый край кровати, позволяя Шлатту присесть на правый. Потом Шлатт улёгся всем своим закаменевшим от неловкости телом на самый-самый край. Ему казалось, что это совершенный перебор в интимности. Вилбур подёргал за одеяло. — Слезь, пожалуйста. — попросил он, — Мне холодно. — Ой, да… Конечно. — Шлатт приподнял торс, давая Вилбуру выдернуть из-под него одеяло и замотаться в него, как в кокон. Почему-то такая заминка дала Шлатту шанс хоть немного расслабиться. Они не касались друг друга никак, между ними было расстояние, и Вилбур, слегка разбуженный, но всё ещё сонный, лежал довольно далеко от него. Лежал и смотрел в потолок. В темноте его глаза блестели, как новенькие десятицентовики. — Ты умер. — признался Шлатт, — В моём сне. Поэтому я припёрся. Я не смотрю, как ты спишь, или типа того. — Я верю. — голос Вилбура звучал тихо, но с таким пониманием, что Шлатт испугался, не сказанул ли он чего лишнего. Кошмары могут сделать его жалким? — Я рад, что ты не решил сбежать опять. Они должны поговорить, решил Шлатт. Если Вилбур этого не сделает, Шлатт начнёт разговор первым. Раньше, каждый раз, когда он поднимал эту тему, он замирал. Он не мог этого сделать. Его голосовые связки натягивались, а горло сжималось, и все, что он мог сделать, это резко сглотнуть и продолжить бессмысленный трёп, как раньше. Он давил в себе саму идею в зародыше. Потому что боялся. Но сейчас он совсем ничего не боялся. Ему мог навредить Вилбур из его сна, золотой и злой. Ему мог навредить Вилбур из первого дня, улыбчивый, лгущий и незнакомый. Но Вилбур, который лежал, поблескивая своими десятицентовыми глазами в потолок, а Шлатт смотрел, как поднималось одеяло у него на груди от тёплого дыхания, — нет, этот Вилбур не мог причинить ему зла. — Вилбур, ты… То, что ты сделал в ту ночь, когда я заблудился… — Я ничего не делал. — отрезал Вилбур так отторжённо, словно готовился. Шлатт только успокаивающе выдохнул. Нельзя пугаться отторжения человека, который лежит с тобой в одной кровати. — То, что ты сделал… — продолжил он. Вилбур не издал ни звука, — Ты сделал это так, как сейчас разрешил мне лечь? Чтобы поддержать меня? — Да. — кивнул Вилбур. Кивок в горизонтальной плоскости ощущался очень странно, — И… Чтобы поддержать себя, тоже. Шлатт почувствовал, как под его сердцем открывается огромная воронка и забирает туда это скопление мышц. Захватывает в один глоток. — То есть ты совсем ничего туда не вкладывал? — переспросил Шлатт. Отчаяние — вот, что он чувствовал. Как будто он шёл по карте сквозь колючий шипастый кустарник, а потом выяснил, что конечная точка была ничем большим, чем пятном от кофе, которое на карту пролил нерадивый антиквар. — Нет. — покачал головой Вилбур, — Но я могу вложить что-нибудь, если ты разрешишь мне поцеловать себя ещё раз. И сердце Шлатта вернулось обратно с помощью очень-очень классного сальто. Шлатт решил, что слова тут не нужны. Слова не справятся, слова надорвутся под ношей того, что он чувствует. Вместо этого он приподнялся на локте и наклонился над Вилбуром. И посмотрел ему в глаза. Смотреть ему в глаза было сложно — Шлатту казалось, что этот взгляд, бесконечно глубокий, забирает у него изнутри что-то ценное, оставляя его выжженным, как старое дерево. Оставляя его бесполезным. Вилбур, видимо, уловил его намерение, потому что отвернул подбородок. — Нет, Шлатт, нет! — попросил он. Шлатта затошнило. Он перестал вообще что-либо понимать. Может, он всё ещё не проснулся? Может, это всё ещё кошмар? Он не мог понять, чего от него хотел Вилбур. — Что? — упавшим голосом спросил он, — Почему? Вилбур скривился. — У меня зубы нечищенные. Шлатт бы выматерился, если бы на ум шли хоть какие-нибудь слова. Пусть даже цензурные, главное чтобы громкие. — Идём. — поднялся Шлатт, — Ты почистишь зубы, мы поцелуемся, и я перестану ебать себе мозги. — скомандовал он. Вилбур лениво смотрел на него с кровати. Может, размышлял, а может, завис от сонливости. — И после этого ты дашь мне поспать? — уточнил он. Шлатт кивнул. — Обещаю. Вот так Шлатт и обнаружил себя посредине грёбанной ночи между чёрт знает каким днём пребывания в Англии, с зубной щёткой во рту, рядом с сосредоточенным заспанным Вилбуром. Желтый свет над раковиной светил ему в глаза. Лампочный свет ерошил Вилбуру нерасчёсанные волосы, ложился каплями ему на лоб. Шлатт вспомнил, как смотрел на Вилбура в свету в первый день, и чуть не поёжился. Насколько ж тогда всё было иначе. И насколько… Насколько же Вилбур до сих пор оставался красивым. Даже со щёткой за щекой и подтёком пасты на нижней губе. И очень во вкусе Шлатта, пожалуй. Вилбур с агрессивным напором сплюнул в раковину, прополоскал рот и в довесок поплескал себе в лицо холодной водой. Шлатт последовал его примеру только тогда, когда Вилбур убрал руки, чтобы на него не попало. Вот было бы романтичное начало поцелуя — заплевать ему пастой руки. Наконец Шлатт выключил воду. У него посасывало под ложечкой от того, насколько он нервничал. Всё оказывалось будто бы слишком просто — всего-то стоило потеряться и пережить кошмарный сон, чтобы его поцеловали, да, раз плюнуть, — так что Шлатт ждал какого-то подвоха. Он, может, даже немного надеялся на то, что Вилбур откажется, скажет, что, мол, спросонья хуйню сказал, но с бодростью решимость Вилбура только крепла. — Я думаю, мне стоит сказать это словами. — со вздохом начал Вилбур. У него дрожали руки — как в тот раз — и Шлатт снова не мог сдержать укола вины. Шлатт снова не находил слов, чтобы поддержать его, — Шлатт, ты мне очень сильно нравишься. Никогда больше не теряйся. «Последнее вышло поучительным» — с кошмарным запозданием дошло до Шлатта. Не до этого ему было. У него в голове на повторе крутилось «ты мне очень нравишься». «Ты мне очень» — пауза — «нравишься» — пауза — «очень нравишься» — пауза — «мне очень нравишься» — пауза — «ты мне». Ещё, и ещё, и ещё. — Ага. — только и сумел выдать он, — Тоже. — Что «тоже»? — усмехнулся Вилбур, отводя взгляд. Шлатт никогда не хотел бы, чтобы Вилбур отводил взгляд. — Ты мне тоже очень сильно нравишься. — признался он. И это вышло естественным. Совсем не болезненно даже. — Хорошо. — кивнул Вилбур и протянул к ему руки, — Иди сюда. Шлатт, не мешкая, прижался губами ему к губам. А Вилбур ответил. Он был очень-очень мягкий и чистый на вкус, и их носы щекотно прошлись друг по другу, а Вилбур сцепил руки где-то у Шлатта за спиной. Вилбур выдохнул ему в рот, и Шлатт чуть не вскрикнул от того, насколько ощущение в его груди было сильным, ярким, как звёздный взрыв. И когда-то — Шлатт надолго перестал ощущать время — он всё же отпустил его. А Вилбур так и не расцепил руки. — Ты, видимо, со мной спишь сегодня? — спросил Вилбур после того, как немножко молча подышал ему мятой на кончик носа, — И нет, Шлатт, в эту фразу я не вкладываю ровно ничего. — Ага. — уверенно кивнул Шлатт. Чёрт с ней, со странностью, — Пошли? Их тёмные силуэты, похожие на ангелов или на чертей, заскользили по коридору, кажется, едва касаясь земли. В груди у Шлатта как будто разросся воздушный шарик, и тот нёс его всё вперёд и вперёд. На стене белым квадратом выделялся календарь. Шлатт ненамеренно скользнул по нему взглядом. Выделенное красным кружком число напомнило ему кое о чём. «А ведь, кроме всего прочего, у меня до отъезда осталось ещё пять дней в Англии. — подумал Шлатт, сжимая руку Вилбура так, чтобы точно её не отпустить, — Пять замечательных, замечательных дней».
