Once

      Каждый вечер протекал по одному и тому же сценарию, словно кто-то в память загрузил «День сурка» на постоянный просмотр. Кэйа давно потерял счёт дням с тех самых пор, когда однажды решил забыться. Рутинная работа, совершенно однообразные дела в Ордене, такие же обыденные прогулки до таверны – сюжет, воплощённый в жизнь без возможности поставить его на паузу, продолжался изо дня в день. Снова и снова, и снова... какое-то безумие, не сказать иначе.       Кэйа заказывал всегда одно и то же, всегда сидел на верхнем этаже таверны, танцевал с молодыми горожанками или спорил о чем-то с соседями по столу. Его вечера были насыщены эмоциями, но после полуночи он всякий раз оставался в заведении совершенно один. На столе толпились десятки кружек, а в голове сквозь туман продирались тяжёлые воспоминания. Кэйа напивался, пытаясь не думать о чувствах недосказанности, но каждый раз сталкивался с ними в памяти. Поместье, безумно дождливый неприветливый день, и яркая молния, что разрезает небеса в немом крике… Проживать это дважды не хотелось. Но казалось, что Кэйа, обёрнутый в весёлое пальто, жизнерадостный и тёплый, явно скрывал за душой дюжину болезненных воспоминаний. Каждый, кто так думал, был несомненно прав.       Возвращаться в свой нынешний одинокий дом очень не хотелось. Но всё же он, пьяный, на деревянных ногах, выползал на улицу из таверны. Прохладный ночной воздух ни капли не отрезвлял, его попросту не хватало в таких мелких количествах. Кэйа предпочитал просто идти вперёд, куда глаза глядят и куда его приведут собственные ноги. Он ничего не замечал вокруг себя, лишь безмятежно двигался в такт едва заметным порывам лёгкого ветра. Очищенный разум без тонны гнетущих мыслей дарил покой. Так хотелось сохранить его таким же и на утро. Но, к сожалению, это было невозможно.       Утро встречало его похмельем и ярким солнечным светом в лицо – каждый раз Кэйа просыпался в своём доме. На этом круг замыкался. Он наивно верил в то, что частичка его здравого смысла всё-таки не давала случиться плохому и вела по памяти под родной кров. Голова болела в такт щемящему сердцу при осознании того, что вечером придётся пережить ещё одно подобное приключение, совершенно обыденно вошедшее в привычку. Но мысли заняться чем-то другим не возникало.

***

      Дилюк видел это "приключение" каждый божий день своими собственными глазами. Даже приходя в таверну лишь по воскресеньям, он всё равно знал обо всём. Знал и был на страже. Ему было совестно… Нет, даже не так. Ему было стыдно за то, что происходило. Но стыдно не за Кэйю, а за себя. Защищать Мондштадт от врагов храбрости хватало, а поговорить с Кэйей – нет. Они отлично перекидывались словами при людях на любом празднике, даже шутили друг про друга, но наедине каждый из них боялся даже посмотреть другому в глаза. Дилюк боялся точно. Он привык отвечать за себя, но отчего-то был уверен, что в этом вопросе их мысли с Кэйей схожи.       Тот приходил в таверну постоянно, не пропуская ни единого дня. Придерживался чёткого личного графика: напиться, навеселиться и уйти почти ровно после полуночи. Дилюк никогда не засекал точное время, но знал Кэйю как облупленного. В таком состоянии на него смотреть было невозможно, но он смотрел. Смотрел, шёл навстречу, подхватывая под руки, неизменно ведя домой. Чтобы не натворил дел, не влип в неприятности. Дилюк был уверен, что тот выберется сам, как обычно это и происходило раньше, но едва часы переваливали за полночь, ноги всякий раз вели его сами прямиком к таверне.       Дилюк приводил его в дом, осторожно укладывал на кровать, слушал пьяное бормотание и отдирал цепкие пальцы от своих бёдер. Кэйа тянулся к нему даже в пьяном сне. Кэйа тянулся к нему всегда. Так неосторожно оборванная связь, что красной закрученной нитью стекала по руке, пережимая запястье, тянулась к концу другой нити. Никто из них этого не видел, но ощущал душой.       Дилюк перебирал тёмные волосы руками, незаметно для себя счастливо улыбаясь. Когда-нибудь он пересилит себя, снова откроется, встретит с широко распахнутыми объятьями, протянет к нему руки, как давно того хотел. Он примет себя однажды, ведь всё случившееся в тот роковой день уже давно позади. Они оба забыли об этом, но одного отчаянного шага не хватало ни одному из них. А пока он лишь смотрел, как Кэйа засыпал, обнимая одеяло и тихо дыша, а перед рассветом покидал дом. Тяжёлые мысли врезались в сознание и били по вискам - с этим непременно нужно было что-то делать и желательно в кратчайшие сроки.

***

      В одну из ночей Кэйа почему-то ощущал себя словно не в своей тарелке. Вроде бы придерживался постоянного маршрута без отклонений, но в голове неприятным осадком вертелась мысль о том, что он явно делал что-то иначе. Сам он грешил на вечернее собрание, где Джинн задержала их совсем допоздна. Но это было явно не то.       Сегодня Кэйа был в таверне позже обычного, поэтому его приевшийся план слегка сдвинулся, но заострять внимание на подобной мелочи как-то не хотелось. В Мондштадте ударили холода, воздух холодил щёки и руки, и Кэйа впервые поёжился, выходя на улицу, плотнее кутаясь в накидку. Он видел мир вокруг расплывчатым пятном, но неуловимо ощущал чье-то присутствие здесь, в переулке. Воображение играло с ним злую шутку, явно пользуясь недостаточным количеством алкоголя в крови. Пускай если так, Кэйа остановился посреди улицы, глубоко выдохнул и даже не успел сделать шага, как провалился куда-то глубоко в себя. Внутри в зыбком воспоминании его любили и обнимали. Как же хотелось воплотить это в реальный мир. В остатках светлой памяти Кэйа пробыл недолго, его словно вытолкнуло обратно, где очнулся он уже на собственной кровати. Шторы были задёрнуты наглухо, на тумбе неярко горел светильник, а сбоку было слишком тепло.       Сердце пропустило удар, когда в нос ударил тот самый запах. Безмерно родной и удивительно знакомый. Его волос коснулась рука, так приятно задержавшаяся на макушке. Какой же болезненно явственный сон ему приснился.       — Кэйа, я… сегодня останусь до рассвета.       О сне и речи не шло. Лишь в реальности голос Дилюка был насколько хрупким сейчас, что Кэйе стало не по себе. Его неуверенная интонация волной рассекала воздух. Смятение, что покоилось в душе, буквально оседало тяжёлым воздухом в лёгких. Казалось, он боролся сам с собой. И Кэйе отчего-то стало приятно просто осознавать, что не он один так долго мучился, пытаясь подобрать ключ.       Ведь Дилюк - его несметный рыцарь, оберегающий покой пьяного раздолбая: на самом деле всё это время просто пытался принять это новое нечто внутри. Кэйе хотелось рассмеяться во весь голос, скинуть руку и броситься на шею – он ведь понимал, что в каждое его путешествие бессменным компаньоном всегда был Дилюк. Осознание пришло настолько ярко, что лёгкий маленький смешок наверняка всё-таки вырвался наружу. Рука Дилюка не дрогнула.       — Можешь оставаться здесь и после него.       Кэйа накрыл его ладонь своей, сжимая тёплые пальцы. Его чахлые тягучие мысли, что впивались в мозг кровавыми когтями, наконец-то обрели покой. На душе распускались лилии, и Кэйа впервые за достаточно долгое время почувствовал эту свободу. Затёртый до дыр «День сурка» остановился с неприятным скрежетом в голове, словно пластинка на патефоне. Кэйа чуть двинулся на кровати, освобождая побольше места. Он потянулся рукой, касаясь чужого плеча, дабы притянуть Дилюка к себе. Его ладонь перехватили за запястье, и Дилюк обнял его сам, как давно и мечтал.