Гаер

Такое изящество — Сигма. Сама неприступность. Как однажды выразился сам Достоевский: святейшего человека я в мире не видал. Да и в мире его не было, и не будет. Гоголь же никогда не относился к нему плохо или же с презрением: похоже, это было настолько невозможно, как жить в неволе… А тем временем было самое обычное прохладное утро. Только-только открывало холодные туманные заслоны трепещущее солнце. Просто душераздирающее блаженство наслаждаться такой картиной. Конечно, в такой хороший день просто не может не быть важных дел. А делом этим было очередное, но редкое собрание в казино. Только втроём: он, Сигма и Дост-кун. Так прежде они ещё не собирались. В чем «демону» понадобилась их помощь, он не имел и малейшего представления. Но знать такие бумажные или другие прочие формальности он не хотел, слишком уж официально все это было. Время близилось к 9 часам утра. И Николай не смог придумать ничего лучше, чем явится на 4 часа раньше. Делать ему все равно было нечего, вернее как истинный жаворонок, он уже успел посетить всё, что только доступно простым людям, и даже больше. Сейчас, вставая с полностью поросшего мхом деревянного забора, всматриваясь в даль пруда, он открывая портал, направившись прямо в казино. Через считанные секунды перед его взором уже поднималось очень массивное и ухоженное здание. Здесь всё было настолько идеально, что при всём желании придраться было ни к чему. Да и приятнее было просто отдаться этому великолепию, и со спокойной душой продолжать путь. Людей в казино с утра не было: видимо, все ещё спят. Вздохнув, Гоголь присел за барную стойку. Вот только его рассказ об убийствах не пришёлся по нраву единственной официантке, которая не успела вовремя сбежать, и девушка в ужасе как можно скорее покинула пост. Облокотившись на стол, Коля ещё сильнее вздохнул, окончательно потеряв надежду провести время в какой бы то ни было компании. Но вот совершенно неожиданно открылась входная дверь: за ней показался сам управляющий. Элегантный, был как всегда при параде, в телесной водолазке и тёмных штанах. Завершал данный образ подол от пиджака, колыхавшись повторяя каждое его уверенное движение. Сигма нёс какие-то свои бумаги. Был он немного занятой. Но не настолько как обычно: в его глазах тонкой паутинкой легла приятная усталость. Складывалось впечатление, что недавно он закончил какое-нибудь очень важное дело, и до собрания тоже будет абсолютно свободен. Заметив из далека Гоголя, тот удивился. Но сменив свой растерянный вид на привычный ему официально-деловой, направился напрямик к нему. — Огоо, какие люди, Сигма-кун! Ты тоже здесь, — с живой энергией протянул Гоголь. -Да, Николай, я тут всегда нахожусь вообще-то… — собрав последние остатки нерешительности, он продолжил, — Если тебе нечем заняться, лучше бы помогал, а не пугал персонал. Поскольку времени было уйма, Гоголь радостно последовал за Сигмой. Коридор, один, после ещё один. Проходить по ним было только в удовольствие: настолько красив был абсолютно каждый угол вокруг. Вся эта прелесть была под стать Сигме — все такое же изящное, светлое и нежное, очень приятное для взора. — Подожди, некоторые папки у меня в комнате… минуту… Он, открыв дверь ключом, быстро прошмыгнул внутрь. Гоголь ждал его целых 30 томительных, мучительно — невозможных секунд. Уж поверьте на слово, все так и было… В итоге, как и полагается, любопытство взяло верх. Он аккуратно приоткрыл дверь. Внутри было тепло, но не слишком душно. Вентилятор создавал правильную комбинацию холодного и горячего воздуха. Всё вокруг было ровно так же, как и воздух — выше всяких похвал (более подходящего выражения было не найти). Притом всё удачно скомбинировано: ничего лишнего, продолговатый белый стол, удобное чёрное кресло, на стенках квадратные картины пастельнного оттенка, преимущественно с элементами бежевого. Последним атрибутом был большой шкаф с документами, папками, статуэтками, и прочими милыми и не очень вещичками. Сигма стоял на табуретке, пытаясь на носочках дотянуться до верхних полок. То ли его среднестатистический рост не подходил, то ли ставят слишком высоко, но получалось с большим трудом дотянутся. Сигма обернувшись, с неким испугом и неловкостью посмотрел на Гоголя. -У меня беспорядок… Под «беспорядком» он видимо подразумевал две чашечки от кофе, и немного разбросанных листиков на полу. Совершенно ведь, не серьезно. «Ха-ха-ха, видал бы он мою комнату, без сомнений в обморок грохнулся…» — только и промелькнуло в мыслях у Гоголя. Но предсказание оказалось верным: Сигма уже успев потерять равновесие, скользнув со стула, летел в низ. Потянув за край шкафа, тот сильно шелохнутся, в результате чего все стоящие там документы одна за другой летели в низ. Ударялись об пол сильно грохота, они создали целый снегопад. А всё-таки хорошо оказалось, что Коля решил зайти. Теперь Сигма вместо холодного пола, оказался прямо на тёмном плаще клоуна. От неожиданной паники он рванулся к Николаю, прижимаясь к его щеке своим нежным пылающим лицом. Ещё долго он не мог оторваться от Гоголя, понемногу приходя в себя. Но спокойствие длилось до тех пор, пока в голову Николая не стрельнуло абсолютное, невообразимое безумие. Кажется, с ним все это не впервые, он не раз ощущал всем телом присутствие навязчивых и сложных для всех прочих людей мыслей. Благодаря им, и желанию бесконечной свободы, он и оказался в «Смерти небожителей». Но все же сейчас даже Гоголь перешёл за рамки… Но не этого ли он желает? Сделать что-то абсолютно невообразимое, и наконец почувствовать себя не скованным ни в какие стены разума. В этот момент Сигма словил на себе какой-то абсолютно чужой, незнакомый взгляд, с нотками абсолютной дикости. Его тело моментально сжалось от страха. Из-за того, что он появился на свет относительно недавно, он ещё многого не знал, или понимал только так, как его описывали в книге. Но сейчас он абсолютно точно ощутил, что произойдет что-то страшное, и возможно, совершенно непоправимое. — Ах, Сигма… — начал было Гоголь, подходя ближе, и касаясь своими ладонями стана управляющего. Тот мгновенно оцепенел: реальность потерялась где-то далеко, он не мог ни пошевелиться, ни что-либо вообще поделать. Отмер он только, когда на его теле оставалась слишком большая на него, немного прозрачная беленькая рубашка. Гоголь одним движением переместил их на кровать, садясь поверх Сигмы. И только тогда второй понял всю суть вопроса, и что сейчас должно произойти. Он попытался вырваться, но руки Николая слишком крепко держали нежные запястья. Сигма, весь покрытый от ужаса мурашками, начал просить отпустить. Голос его срывался и не действовал ни чуточку пугающе или убедительно. Но похоже Гоголю было всё равно в любом случае. Он, расстёгивая свои штаны, белые, в чёрную полоску, весело улыбался. Со щек Сигмы катились мелкие слёзы.Он не хотел выставлять себя ещё более беспомощным, но похоже у него уже не было сил вырваться. Его партнёр поднял свое лицо, прижал всего к себе, порывисто обнимая. Можно ли было соображать и понимать в ту минуту? Ещё мгновение, и слёзы брызнули с новой силой, а он вскрикнул от боли. Гоголь вошёл слишком жестоко, без предупреждения. Тело Сигмы просто прекрасно. Лёгкая лавандовая нотка озаряла каждый его сантиметр, сводя с ума ещё больше. Николай начал двигаться. А его партнёр, казалось, совершенно потерял веру на спасение. Глаза стали совершенно пустые и безжизненные, слёзы оставили под глазами тёмные круги. Минута длилась целую вечность… Не успев кончить, Николай обретя свой обычный вид, отшатнулся назад. От неожиданного понимания происходящего, он шатнулся к стене. Смотря с непонимание на свои руки, тот упал коленями на пол. Возможно, он был все это время в неком трансе, но помнил он все слишком отчётливо. Слишком остро, до взнывающей боли в сердце чувствовал, что просто невероятно виноват, и такое поведение вообще не может быть допустимо к такому хорошему человеку как Сигма. Да и вообще хоть к кому-то. Он не смея даже шелохнуться, тупым отреченным взглядом глядел в низ. Все его спокойствие мигом ушло, руки судорожно стали трястись. В этот момент у Сигмы появилась отличная возможность убежать, не разбирая дороги, сломя голову, только бы поскорее окончить весь этот болезненный ад. Он тихо зарыдал, придя в себя будто бы только в эту минуту, только сейчас понявши, что произошло. Не может быть, все что сейчас происходило не будто бы, а действительно? Он кое-как встав с кровати бросил торопливый взгляд на Гоголя. Такая его реакция ввела его в резкое оцепенение. Разве сейчас плохо должно быть не ему? Хотя и ему тоже …но… Уйди сейчас — оставить его один на один с его проблемами, просто растоптать все его чувства, оставив от Николая только пыль. Так можно было бы поступить, и никто никогда не смел его осудить. Или вовсе отомстить, как-нибудь очень ужасно и скверно, чтобы разом выбить всю его дурь, не давая возможности больше даже смотреть так гордо и прямо, как Гоголь любил это делать ранее. Но кажется, ещё большее безумие то, чего сейчас хотел Сигма. Как ни странно, тот уже точно был уверен в своем выборе, и ни за что его не поменял бы. Управляющий сам не понимал, зачем сейчас так поступать, и не обернется ли все боком. Но поступить так же бесчувственно для него было совершенно точно невозможно. Он подошёл к Гоголю, и присел рядом. Тот даже не увидел этого. Похоже, думал что его партнёр давно, проклиная его самыми последними словами, убежал. И был прав, ведь другого исхода событий быть не могло. Сигма, все ещё с мокрым лицом, вдруг ответил ему своим бессознательным порывом нежности. Лёгкие стан его уже полностью обнимал Николая, прижимая его голову к своей груди, не давая больше уйти в себя. Гоголь слишком удивился, и не понимал, серьёзно ли его сейчас пытаются простить, или же это его выдумки показались такими реалистичными. Ведь не возможно, так не бывает, человек, которому причинил он боль, так безустанно добр к нему. Он, не смея даже дышать, смирно сидел. Николай хотел объясниться, хоть что-то сказать, чтобы нарушить эту невозможную минуту молчания. Но вместо слов стелилась какая-то каша, и даже когда речь стала более или менее целесообразной, он не нашел слов, каких бы было сейчас достаточно. И Сигма прижимаясь крепче, понимал: если не разрушить прямо сейчас эту стену, выросшую между ними, после это сделать будет невозможно. Скорее всего, из-за бесконечного чувства вины, Гоголь больше никогда не посмеет ни то что притронуться к управляющему, но и подойти ближе чем на метр. «А что, если это было бы наше общее желание, а ни сколько не насилие» — промелькнуло в голове Сигмы. «Кажется, тогда бы все обошлось. Пускай это было больно и страшно… Но не так уж и неприятно». В эту минуту говорить даже самые простые фразы давалось с большим трудом, каждое слово имело свой смысл, не как не связываясь в единую смысловую цепочку. Держать себя сдержанно и серьезно было не легко, но опыт работы в казино сыграл на руку. — Гоголь… Ты… Не нужно себя корить. Немного помолчав, и все так же не поднимая взора, Гоголь ответил: -Ты не можешь не держать на меня злость, котик. Мгновенно поперхнувшись последним словом, он, замявшись, замолчал. Видимо, что-то внутри ему уже не позволяло так легко обращаться. Сигма, вздохнул побольше воздуха, может быть, чтоб не потерять сознание окончательно. Он обхватил голову клоуна, и направил его взгляд прямо на себя. Тот растерянно, без концентрации внимания, как сквозь белую пелену смотрел на Сигму. — Гоголь, не отворачивайся. Всё хорошо, слышишь меня? Тебе ведь понравилось? -Ах да… То есть нет, я не должен был… Через некоторое время Коля уже понемногу приходил в себя, с так называемого позволения управляющего встал с пола. Сигма подошёл к столу, и как-то трогательно на него присел, забираясь на середину. Он осторожно раздвинул свои тонкие ножки. Сейчас его тело создавало восхитительный контраст: беленькие холодны ноги, и красные пылающие от смущения щёки. -Николай, ты можешь продолжить… На этом слове хотелось отвернуться, проводится сквозь землю от смущения. Но так делать было нельзя, ведь тогда Гоголь бы нечего не предпринял. Сигма смотрел выжидательно и серьезно. Не слишком давил на него, давая обдумать происходящее. Но Гоголю хватило и 10 секунд, чтобы сдаться: да и это время было только для того, чтоб выйти из неожиданного оцепенения. Каждое действие его знакомого было совершено невообразимым, после каждой фразы приходилось смотреть на мир по-новому, все больше незаметно восхищаясь таким его поведением. Он подошёл, ещё более нерешительно чем когда-либо в жизни обхватил талию Сигмы. — Тебе не обязательно это терпеть… — Николай все ещё не мог поверить, что такое вообще может существовать. От него в ужасе не прячутся, не пытаются оскорбить и зацепить, или вообще убить… А просто понимают, и принимают все его ненормальные для общества действия. — Я не терплю, мне правда этого хочется, — закинув ноги ему на спину, он продолжил как-то очень проницательно. Кажется его эмоции были на пределе. Скажи Гоголь сейчас что-то вроде «в здравом уме я бы таким с тобой не занялся», потерял сознание, или бы его чистейшее сердечко просто бы не выдержало таких тяжёлых эмоций, — Если тебе нет, то… Гоголь шепотом побудил его от этих мыслей: — Послушай… Не бойся. Ты меня всегда привлекал, но я… Уже не имея понятия как убедить Сигму, Николай осторожно поцеловал его в горячую щеку. Тот молча дал согласие на все, что может за этим последовать. И Гоголь с благодарностью, стал восторженно целовать его лицо, тонкую шею, руки, от каждой его частички веяло упоительно-нежным ароматом. Все же он не мог завершить дело до конца. Уже не осталось мыслей о запретном плоде, но всё-таки не хотелось сделать Сигме больно ещё хотя бы раз. А контролировать это было достаточно сложно, ведь хотелось абсолютно всего. Сигма понял это сразу. Брать инициативу в свои руки очень непривычно и пугающе. Но Гоголь мгновенно заражал своим настроением, очень подходящим для их совместного впадения в безумие. Границы и рамки одна за одной стирались, да так, как и мечтал Николай всегда. Что, впрочем, и удивительно, ведь он был уверен, что такого нельзя добиться совместными усилиями. Второй человек обязательно не понимает своего собеседника, и заставляет его входить в эту мучительную клетку, состоящую из разного рода запретов. Но Сигма был не такой, конечно часто он не понимал суть его мышления. Да и это было совершено не важно, ведь вся его натура старалась дать Гоголю как можно больше, ощутить все, что ощущает сам Коля. А это до чёртиков приятно. Сигма ответил на очередной поцелуй ещё более страстно, чем обычно, с нежным стоном выдыхая горячий воздух. При поцелуе запускать руки в кудрявые волосы Николая было как ещё один вид искусства, ведь кажется это он любил больше всего. Радостно поворачивая голову на встречу, попутно прямо-таки мурлыкая от удовольствия, он закрывал свои наполненные жизнью глаза. И вот теперь этого стало мало, когда захотелось отдаться полностью, чтобы уже навсегда отбросить контроль происходящего, Сигма переместился на колени Николая. — А-хх, слишком глубоко… Сигма закатил глаза. Сначала больше больно, чем приятно, но останавливаться совершенно не хотелось, и он очень мило и старательно продолжал. Сигма, крепко обнимая Николая на плечи, набирал в лёгкие все больше воздуха, выдыхая его с очередным наполненным чувствами стоном, ощущая Гоголя каждым сантиметром своего тела. — Сигмочка, ты даже не представляешь, насколько ты сейчас прекрасен, ничего не сравнится с тобой… — Гоголь испытывал сейчас то же самое, что и он. Тот сам не понимал что это, слишком странно, слишком необычно. Он все глубже в Сигме, тело пульсирует навстречу каждому их прикосновению друг к другу, а в голове целый фейерверк от вспышек. Уважаемые дамы и господа, а не задавались ли вы всё это время вопросам, а где собственно Достоевский? Нет? Но забыть о нем мы не можем. Назначенный срок их собрания настал, и Фёдору пришлось столкнуться с пустой комнатой для заседания. Он был далеко не глупым человеком, и подозревал что Гоголь рано или поздно учинит что-нибудь невообразимое. Но лезть в чужие дела желание не было, поэтому делать нечего Достоевский не стал. Но время тикало, секунда за секундой, минута за минутой… Сидеть тут без дела было совершено глупым занятием, и он направился прямо в комнату к Сигме. — Не убил ли ненароком его Гоголь? Черти что, испортит нам весь план своими фокусами. Только это Федор и успел подумать, прежде чем оказался перед этой заветной дверью. Было не заперто, и он без стука, совершенно не стесняясь вошёл. Сказать, что он удивился от увиденного, равносильно промолчать вовсе. Федор был готов узреть все что угодно: скандал со швырянием предметов, совершенно лишённую всякого контроля драку, или и вовсе что-нибудь более жестокое. Смотрелось тут все весьма эстетично, но в особенности Сигма. Боже как кричал, как же он кончал… И им обоим похоже было слишком мало этого. Но в этом взорить можно было ни что иное, как настоящую близость, обоюдную, которую уже ничем в этом мире не расторгнуть. Они уже не могли оторваться, с трепетом прикасаясь один другого. Федора Сигма не заметил… А вот Гоголь, ему просто не хотелось прикрывать этот лучший момент в его жизни. Хотя очень стойко засело чувство, что это не последний их проведенный момент, после этого они будут только ещё больше близки. — Ах, грешно это, постыдились бы хоть, развратники. — всё-таки шокированный, Фёдор не подал вида, и принял свой обычный спокойный тон, — если завтра не придёте на совещание, отрабатывать будете, дел много у нас, а время для реализации задуманного истекает. Совершенно невозмутимо он вышел вон, хлопнув за собой дверью. Сигме до ужаса стало неловко от сложившейся ситуации. Но глядя на довольный вид Гоголя, отпустивши все обретенные переживания, он приподнялся, и с улыбкой счастливой усталости упал прямо в его объятья.