Немного о несбывшемся и свершившемся.

      Огонь. Он повсюду. От него никуда не деться, он вечный, он будет гореть, он будет пылать, он будет здесь всегда, он выжжет все. Он выжжет и его изнутри. Когда-нибудь доберётся до сердца и сожжет ещё и его, чтобы наверняка, чтобы точно ничего не осталось.       —Прости, А-Чен.       Яньли улыбается окровавленными губами и оставляет короткий поцелуй на лбу, как будто это он умирает, а не она, как будто это все не в последний раз. Крик боли - уже непонятно, душевной или от рези в глазах - тает в воздухе битвы, кажется, заглушая даже лязг орудий.       Глаза пробудились поздно, позже, чем у сестры или у матери. Это бесило, но не так уж и сильно. Пробудились так, как должны были: то ли мать подумала, что он ничтожество, и сказала это в лицо, то ли в этот день сама была готова рыдать, смотря кровавыми глазами с чёрными знаками. Но почти сразу после пробуждения в комнату вошёл отец и сообщил, что теперь придётся делить комнату на двоих. И что нужно избавиться от собак.       Глаза ещё долго жгло. Сестра говорила, что можно ослепнуть.       За несколько дней до отъезда в Гусу ослепнуть хотелось сильнее обычного. Мать сказала, что нужно убить лучшего друга, дорого человека, чтобы пробудить следующую стадию глаз. Усянь рядом улыбался и брал за руку, таща в очередную передрягу.       Отец точно не хотел этого заранее?       Отец смотрел со странной смесью понимания и презрения. Не носителю глаз сложно понять. Кажется, он понимал все больше, чем кто бы то ни было. Он мазнул совершенно мерзким взглядом, как будто бы уже видел в чужих глазах узор боли. Как будто бы не он помог найти себе лучшего друга. Как будто бы он думал, что Цзян Чен вообще на это способен. Убить друга, что вообще за задание?       Сестра тогда смотрела прямо в глаза. Спокойно, показывая. Она смогла. Так почему не может он?       Усянь сидел рядом на причале, опустив ногу в воду, и что-то рассказывал. Громко, радостно, улыбаясь, как умел, наверное, только он. Он смотрел в глаза без страха, как будто не знал, что они могут быть опасны, как будто вообще не боялся. Держал за руку и не отпускал, как будто бы точно знал, что он должен делать, что будет рядом всегда, несмотря ни на что.       Смотрел в глаза, держал за руку, а затем неожиданно качнулся вперёд, осторожно касаясь чужих губ своими. Лизнул нижнюю губу неумело, да быстро отстранился, выжидающе наблюдая. Не как когда сделал что-то и ждал наказания. Нет. Как если бы от решения зависело бы очень многое.       И его жизнь реально зависела. Потому что Цзян Чен качнулся к нему навстречу, тоже осторожно целуя, порывисто, неумело, совершенно по-детски. Потому что точно знал, что Усянь не растворится в его глазах, уйдя в наполненные болью воспоминания. Кто угодно, но не он. Только не он.       Сестра смеется кровавыми губами и ее глаза насыщенного, такого яркого цвета, тускнеют. Силу можно передать? Кажется, у Цзян Чена карт-бланш. За что? Небожители, за что?       Вэй Ин целует, совершенно игриво кусая за нижнюю губу. Вэй Ин целует в губы, в скулы, в подбородок, не обделяет вниманием веки. Вэй Ин смеется и говорит, что он красивый. Вэй Ин и сам не понимает, насколько же прекрасен он сам. Или понимает слишком хорошо, кто уж тут его разберёт.       И это бьет по нервам, так сильно, так больно, так важно и нужно, а чужие губы с привкусом лотосового вина, и от этого неожиданно все приобретает ещё большую яркость. Глаза жжёт, они следят внимательно, почти что впитывают в себя мир, поглощая, впитывая детали и краски.       И Вэй Ин отстраняется на мгновение, сводит брови на переносице, а затем улыбается ярко, словно бы любуясь. Кровавыми омутами с чертовыми чёрными рисунками. Показателем, таким омерзительным, почти что проклятьем. Сила, что слишком много боли стоит.       Вэй Ин смотрит и целует веки, шепча, насколько же они прекрасны. Впервые в жизни глаза не кажутся ключом ко входу в ад. Впервые в жизни кажется, что они не заставляют почву под ногами размягчаться, утаскивая в могилу. Впервые в жизни подбородок сам поднимается, а взгляд становится прямым, уверенным: больше не хочется этого бояться.       А на следующий день Вэй Ин облачается в красно-чёрное, заменяя форму адепта. Вопросов много, на него косятся, спрашивают. Это почти вызов, почти предательство. Мадам Юй впервые смотрит со странным пониманием и даже гордостью. Принятием. Непривычно, но ее едкий вопрос разбивается об ответ:       —Я просто верен ему,- Вэй Ин кивает в сторону Цзян Чена и улыбается так широко, словно ему самому страшно от того он делает, но раз начал, нужно продолжать.- Поэтому вот.       Мадам хмыкает и отводит черно-красные глаза в сторону. В ее чертах читается удовлетворение. Такое явное, что его видит даже Вэй Ин.       Цзян Чен не может отвести от него взгляд.       —Вы думаете, что взять в жены женщину вот с этим вот,- Цзысюань смотрит в глаза Яньли испуганно, но сдержанно.- Нормально? Это глаза убийцы.       Вэй Ин бьет первым, выхватывает меч, сбивает с ног, и его лицо приобретает налёт ярости, напополам с решимостью. Он не боится толпы заклинателей, ему все равно на то, что на него наставили меч, а в руку с занесённым мечом почти что вцепились.       —Ты ничего не знаешь, чтобы говорить!- голос прокатывается над поляной, почти что гремит, и это на мгновение восхищает.- Ты должен гордиться тем, что они на тебя вообще смотрят, а не презирать! Ты не знаешь, сколько в них силы, сколько контроля, ты не знаешь ничего, и ты знаешь только про один слух, которым кидаешься в лицо!       —Но ведь чтобы их получить - нужно убить лучшего друга!- Цзысюань рычит в ответ, раненым зверем, собирая остатки гордости, не собираюсь падать в грязь в глазах толпы.       Вэй Ин не смотрит на него больше, улыбается и опускает меч.       —У Цзян Чена они тоже есть, но он никого не убивал,- спокойствие и нотки веселья разливаются в голосе тягучим вином.       —Откуда ты знаешь?!       —Потому что я жив,- Вэй Ин смотрит в кроваво-красные, распахнутые в удивлении глаза и улыбается. Он знает, но не боится. Желание его поцеловать пронзает насквозь. И не утащить его прочь, чтобы не осуществить это - невозможно.       Мать держит за руку, а затем целует в лоб и просит вырезать ей глаза, если она будет присмерти. Чтобы глаза больше не достались никому. Чтобы больше никто не мог их использовать.       Вода на пристани по цвету напоминает этот чертов цвет.       У Вэней холодно и темно. И только ухмылка Вэнь Чао выглядит настолько злобно и ехидно, что плюнуть ему в лицо - хочется нестерпимо.       —Правда ли, что их можно использовать?- голос льётся в уши, режет, а длинное приспособление, похожее на тонкий нож устремляется к глазнице. Боли в воспоминаниях нет, а вот темнота, заволокшая мир, уже даже не пугает.       Проигрыш, он подвёл свою семью, никто не должен был использовать потом эти глаза, нужно было умереть прежде. Подвёл мать и не сдержал слова. Смерть предпочтительнее.       Света больше нет, нигде, но знание того, что хотя бы Вэй Ин точно в безопасности - спасает и радует, и отчасти он стоил всегда этих чертовых глаз. А затем вновь все по кругу, сознания нет, но зато родные руки ощущаются словно бы вживую, словно они - самое реальное в этом мире.       Щеки обжигает ветром ночи и каплями, но дождя точно нет, и ощущается все слишком остро и странно. Глаза хочется открыть безумно, вот только веки слиплись от крови, и кожу стягивает, и сознание на мгновение проясняется, боль прожигает глазницы, и сдержать слёзы не получается - солёной кровью омывают лицо, вот только почти сразу собираются чужими губами.       И Вэй Ин говорит что-то часто-часто, почти горячечно, словно пытается успокоить и себя, и его, и словно бы просто не знает, что делать. И если не видеть его, то оттенки голоса впиваются в сознание сильнее, и улыбки больше нет, лишь ужас и боль, и страх почти кричит его голосом. Столько лет пытаться понять, что прячется под его масками веселья, было не нужно. Нужно было ослепнуть.       Он теперь обуза, и это невозможно стерпеть и вынести, это теперь клеймо, это навсегда высечено уродливыми шрамами на месте глаз, хотя казалось бы: все тот же черно-красный.       Вэй Ин просит довериться, просит его следовать за ним, и словно бы не понимает, что в вечной темноте мира - только он и остался светом.       По голосу Вэнь Цин прокатывается недоверие, ужас, но принятие и обещание помочь. Она говорит, что будет больно, что будет очень больно. Вэй Ин берет за руку и ведёт за руку на ту самую чёртову гору, и зачем-то завязывает глаза, вот как будто бы без глаз можно видеть.       А потом снимает повязку и смотрит-смотрит-смотрит, и Цзян Чен моргает, смотрит в ответ. И видит. Касается пальцами век, чувствуя глазные яблоки на месте. Вэй Ин улыбается, и вытирает чужие слёзы с щёк, прижимает к себе и не отпускает. Больше не отпускает. И держит за руку, пока клан Вэнь не оказывается похороненным со смертью Вэнь Жоханя.       Глаза вновь и вновь болят, когда Вэй Ин больше не улыбается и отпускает руку, когда достает флейту, когда в глазах теперь - лишь холод. Объятия сменяются отталкиваниями куда подальше, вместо румянца на щеках - лишь кровь из-за глаз, и, господи, пожалуйста, лучше вновь ослепнуть, чем видеть снова и снова лишь уходящую спину.       Вэй Ин убивает сам себя с каждым днём, его тени уже давно заполняют половину мира, и это явно не то, о чем они договаривались изначально. Он оставляет за собой лишь пепел оборванных теней, сходит с ума, но продолжает отталкивать, продолжает разрушать то, что было. И в этом он весь: раз уж начал, то нужно продолжать, нужно идти вперёд, что бы ни случилось.       Когда его окружают мертвецы, он смотрит через всех. Фиолетовым глазами. Встречается взглядами с кроваво-красными. Улыбается.       И чёрное пламя, принадлежавшее Яньли, пожирает всех, вокруг него. Мертвецы воют, почти плачут, пока от них не остаётся лишь обугленное ничто. Вэй Ин выглядит удивленным, почти пораженным, а затем опускает веки и почти падает в чужие руки. Насколько же это чертовски иронично. Он цепляется за руки и не даёт себя отпустить. Целое войско наблюдает, заклинатели со все ещё обнаженными клинками готовы в любой момент броситься вперёд, уничтожить до конца.       Одному со всеми не справится, одна щека вся в крови, а сил уже почти нет, но никто и не нападает больше. Позволяя забрать Вэй Ина на руки и покинуть поле боя.       —Меня нужно уничтожить, я же...- Вэй Ин смотрит почти с ужасом своими фиолетовыми глазами, и в них теперь страх, впервые за годы все его эмоции на ладони, впервые за долгое время он смотрит открыто.       Цзян Чен закрывает глаза и просто обнимает, позволяя зарыться носом себе в шею. На краю сознания тихо смеётся Яньли, чьи силы давно покоятся лишним узором на дне даже не его глаз. Она точно рада тому, что все так.       —Я тебя не убью,- злость все ещё выжигает все эмоции, а дышать сложно, столь сложно, что когда такие родные губы прижимаются в сухом поцелуе, будто бы желания наконец-то обрести покой - прошибает током с ног до головы.       Вэй Ин почти плачет, вытирает с чужих щёк кровь, смешанную со злыми слезами, и обещает больше не бросать, не оставлять, не дать вновь ослепнуть, потеряв ориентир. Его поцелуи горькие как полынь, а объятия - почти тиски, не вырваться. Да и не хочется.       Вэй Ин берет за руку, переплетает пальцы, целует ладони, веки, щеки и виски с тонкими полосками шрамов - почти незаметно, если не знать. Он берет за руку и больше не отпускает. Помогает в уничтожении мертвецов, что сам поднял, тащит за собой в Пристань оставшихся Вэней, учится контролировать себя и свои силы, которые по глупости на себя взял. Не отпускает руки вообще.       И улыбается старейшинам, приказывающим его уничтожить. Никто не пытается этого сделать. По крайней мере, никто из глав не двигается с места, чтобы отдать приказ. В какой-то мере - это все победа.       Вэй Ин учится жить, моргать чаще от рези в глазах, смотреть в любимые красные глаза и видеть в них что-то, помимо злости, пытается заслужить прощение за все. И с каждым годом все больше забывается прошлое. Каждый шаг вперёд, каждая ночь, проведённая в объятиях самого важного человека, каждое прикосновение.       —Может быть уже наденешь форму?- с раздражением, от усталости повторять одно и то же.- Уже пять лет прошло, ты вполне можешь быть честью клана.       —Я все ещё не перестал быть верным тебе, чтобы снять,- смех и улыбка, море счастья и уже застарелой боли в глазах. Уже не нужно бояться сказать правду.- Вот если я тебя разлюблю, то сниму.       —А ты можешь?       —Тогда не смог, так что уже, кажется, нет.       С годами все только сильнее кажется, что теперь все правильно, а прикосновения губ к уже начинающим седеть вискам все ещё самое дорогое в мире.       Храм предков встречает тишиной и пустотой, но это и не страшно - двое из трёх родных всегда рядом. На дне кровавых глаз. И от этого прощать и жить капельку проще.       —Кажется, я прожил с тобой всю жизнь,- Вэй Ин улыбается и смотрит на будущую наследницу клана, играющую у воды рядом со своим братом. Девочка сверкает красными глазами и брызгает водой. Ее брат рядом ловит ее тенями и обливает водой, задорно смеясь, так похоже на своего отца. Наложница, ставшая матерью для двух детей, следит за сорванцами, бегает вокруг них, чтобы не поранились.       Вэй Ин смотрит в родные глаза напротив. Качается вперёд, целуя, и это так похоже на юношество, словно и не прошло уже столько времени, словно это было лишь вчера, да и водная гладь под ногами пристани все та же. И красные глаза, подумаешь, прибавили полос лишних, изменили рисунок. Какая разница, если на протяжении стольких лет нет ничего им роднее?       Вэй Ин улыбается, обнимая за талию и прижимая к себе. День тёплый, лишь воды реки тихо шумят, да голоса детей слышны. Мира не существует, на самом деле, и Цзян Чен прижимает к себе в ответ, почти отчаянно, зная, что щеки уже все в крови.       Цзян Чен закрывает глаза, вновь ставшие совершенно обычными, так и не двинувшись с места, смотря на мутный от крови и слез мир перед собой. Вэй Ин улыбается, запрокидывая голову к небу, погребённый под мертвецами, разорванный и уничтоженный.       Красочный мир иллюзии идёт трещинами вместе с его последним вдохом. В материнских глазах цвета крови спустя столько лет появляется тот самый рисунок.