Собственность Принца-Полукровки

Не думай, и всё. Я уже лет пятнадцать не думаю. А будешь думать — жить не захочется. Все, кто думает, несчастные.

Томики в чёрных обложках, огромные справочники, карты, списки, скучные журналы со статьями о зельеварении. Полистал, поставил на место, считая чужое важным. Лаборатория — священное место. Место, где Северус забавляется с материей, сдабривая жидкости и травы фантазией, терпением и знаниями, — в конце выходит то, что обычно на Конгрессах Зельеваров называют «творениями мысли истинного гения». Гарри снова здесь. В задумчивости ходит мимо полок, касаясь пальцами корешков книг, время от времени шепча вопросы или кивая своим мыслям. Если бы между ними не было того, что было, то Северус похвалил бы себя за чудеса дрессировки, но в данности остается только думать о том, кто кого приручил. Сколько бы Гарри ни выпендривался, мол, грубиян и распиздяй, он был глубже, чем сам осознавал, а если и осознавал, ему просто некогда было об этом подумать. — Иди ко мне, — сдается Северус, хлопая по месту рядом с собой, и Гарри подходит, ложится на диван, укладывая голову на твердые колени. Разрешение ему не требуется, он просто знает, что Северусу нравится думать, что он всё держит под контролем, даже если это не так. — Осознал ли сам, что за рупор сжимаешь в руках? — Кто, если не я? — Сегодня найден мертвым Главный Казначей. Что ты об этом знаешь? Нет, он не осуждает и не давит. Позволяет себе лишь печальный вздох, приглаживая темные волосы, что разметались на его коленях. Он знает, что Гарри не совсем нормальный, не такой как все. Социопат, нарцисс, даже психопат. Хитрый, расчетливый и обозлённый. Они его таким сделали, натравили на Волан-де-Морта, стараясь не думать о том, что будет, когда цель будет уничтожена. Как будет жить живое одушевленное оружие, и как будут жить с ним на одной планете они. С тем, кого сами же сотворили. — Гарри, я понимаю, что ты хочешь сделать как лучше. Ты стараешься для народа, но это всё равно, что бороться с ветряными мельницами. Ты сделаешь только хуже, если продолжишь дразнить этих людей, — сказал Снейп. — Возможно, это утопия, но я хочу, чтобы всё было по справедливости. Толку быть ебучим героем, если ничего не могу сделать? — Ты со всем справишься, малыш. Раз уж взялся — справишься. — Без проблем, — кивнул Поттер. — Еще пару человек к праотцам отправлю и справлюсь на десять из десяти. Он налегал, давил и травил. Не имея в загашниках терпения Северуса, он действовал грубо, но с умом и фантазией. Острое чувство справедливости гнало его грудью на амбразуры и в мирное время, когда крови никто не лил, но и рай по щелчку не получался. Северус подумал о том, что и хорошо, когда есть такой вот Гарри Поттер, которому вечно неймется, а сильным мира сего есть кого бояться. А у самого Гарри Поттера есть кому за него бояться. — Скажи-ка честно, не подумываешь ли ты сделаться тут богом? Гарри заулыбался, делая вид, что задумался. — Остаться навсегда здесь? Есть соблазн и резон тоже. Даже благородный. Мы бы сделали из них шёлковых, Сев. Всё, что мы построим, устоит, если держать этих учёных шестёрок в страхе. Одна часть Северуса ужасалась тому, во что они превратились. Она постоянно сверялась с картинами прошлого, строила планы на будущее и оглядывалась в настоящем, четко замечая детали. Другая часть логично подписывала их странности «послевоенным синдромом» и оправдывала царские замашки желанием помочь, словно бы они идеальные измерители «хорошего-плохого». — Все эти игры в бога обычно заканчиваются Грин-де-Вальдами и Волан-де-Мортами. Если долго считать своё видение истиной в последней инстанции, можешь свернуть на кривую диктатуры и самодурства, — задумчиво произнес зельевар, глядя на то, как безмятежно курит парень. — Поэтому, думаю, с окончанием учебного года лучше нам будет уехать подальше. Я приведу школьные дела в порядок, ты поднатаскаешь Кингсли… — «Нам уехать»? — повернулся к нему Гарри, удивленно. Он выглядел настолько изумлённым, что Северус рассмеялся. Красиво, бархатно, легко. Но невесело. Разве объяснишь, почему люди, не умеющие плавать, бросаются с моста к утопающим? — Да, Гарри, «нам». У тебя что, другие планы? Ты уверен? Что же ты думал, уедешь в далекие джунгли, станешь героем, что спасает африканцев от голода или китайцев от перенаселения? Ты с рождения берешь на себя ответственность за всех подряд. Взваливаешь непосильные ноши, тянешь за собой грузы обязательств, ведешь за собой армии. Разгромил неприятеля, восстановил Родину в семнадцать лет. Жизнь впереди и позади тоже. И ты где-то между, в том самом моменте, когда нужно принять решение и сделать то, чего, по-видимому, боишься. — Я ничего не боюсь, — отрезал гриффиндорец и коротко затянулся, передавив фильтр напрягшимися пальцами. — Тогда ответь: кто мы, по-твоему, друг другу? — Любовники. — И ты готов от меня отказаться вместе с получением диплома? Черные глаза пронизывающе следили за напрягшимся парнем. Он загнал Поттера в тупик, точно зная, что только так сможет добиться ответа на вопрос, терзающий его многие месяцы, с их первой совместной ночи. — Ты же знаешь, что не готов. Камень с плеч. Теперь только дожимать, используя по полной выдавшуюся возможность разговора по душам. — Нет, не знаю. С тобой вообще никогда ничего не знаешь. Ты ведешь постоянные сражения и выстраиваешь сложные многоходовки, но не можешь взять ответственность за самого себя. Взять и попробовать быть с кем-то не в рамках прикрытия, а искренне и честно. Признаться в слабости, которые не стыдно иметь. Если и допустить ошибку, то начать сначала, продолжая путь. Я не хочу на тебя давить, Гарри, но если не получу ответ сейчас, я не получу его никогда, а мне важно знать, способен ли ты на… Гриффиндорец вскинулся, раздраженно перехватывая взгляд. — На что? На «любовь»? Я не знаю, ясно? Как-то не было времени подумать, знаешь ли! Хоть мне и кажется, что души у меня нет, иногда она всё-таки побаливает. Проблема в том, что у меня нет времени её лечить, нет времени даже слушать её, даже чувствовать! Допустим, я хочу любить, но как узнать, как надо это делать? Как выбрать человека в моем положении? Когда я даже не знаю, каков я есть на самом деле, какой друг настоящий, и я ли вообще убил Волан-де-Морта или моё геройское реноме? Если я не знаю, кто я, как ты можешь меня знать и выбирать меня? Вопросы плещут, снося берега самоконтроля, обнажая девственную суть, куда не падал чужой взгляд. Стальной герой равен запутавшемуся мальчишке. Гордый директор равен открытому романтику. Они сотню раз снимали друг с друга одежду, но настолько обнаженными предстали друг перед другом лишь сейчас. Маски сброшены. Масок больше нет. — Мне тридцать восемь лет, — ровным голосом произнес Северус. — За свою жизнь я сталкивался с океаном людей, и только ты один из всех, кого я помню, смотрел на меня так, словно я что-то значу. Я не прошу тебя быть со мной всю жизнь. Насколько я знаю, сказки о вечной любви не более чем сказки. Но если тебе со мной хорошо, так останься. На три минуты. На неделю. Год. Всю жизнь. Мальчик-герой не ответил. Лишь лег обратно на твердые колени мужчины и закрыл глаза.