Помешательство

Верховенский вновь пришел к нему. Влетел в кабинет без стука, так же, как делал это всегда. Так, как было только Петру Степановичу дозволено, но лучше ему об том не знать. Улыбнулся Николай Всеволодович сдержанно, чтобы ни дай бог не показать этому бесенку всю глубину своей радости, дежурно с видимым холодом. Судя, однако ж, по хитрой ответной ухмылке Петра Степановича, никто Ставрогину не поверил. — Проходите… А, впрочем, Вы и без того уже прошли… Присаживайтесь, — последовательно, но, может быть, слишком скоро для обычного — спокойного, размеренного тона своего поговорил Николай Всеволодович и даже ему самому в тот миг стало очевидно его глупое волнение. Верховенский расплылся в улыбке — радостной и вдохновенной, такой, которую дарил только Ставрогину и только когда они были наедине; такой, от которой сердце Nicolas бабочкой трепыхалось в груди — и устроился на диване в излюбленной позе закидывая на сиденье ноги. — Вы бы поели, Николай Всеволодович, — каким-то чужим, мягким слишком, словно умоляющим голосом проговорил он, указывая подбородком на стол. Ставрогин недоуменно опустил взгляд, и действительно, рядом с собой на некотором, правда, расстоянии от коллекции бабочек, с которой он работал, большое блюдо пареной картошки обнаружил. Сервировано аккуратно блестящими влажными шариками размоченного гороха и листьями петрушки и подсолнечника, Дарья Павловна, видимо, постаралась. Попробовал. Нос наморщил ребячески. — Остыло… — отметил с легким раздражением в голосе, не прерывая, однако же, трапезу. — С самого утра чай стоит, — улыбнулся вновь как-то странно Верховенский, и спросил услужливо: — Приказать снести другое? — Оставьте, — раздумчиво проговорил Ставрогин и спросил тут же, с недоуменным удивлением в голосе: — Когда это вы таким услужливым стали, Петр Степанович? Верховенский замер, в этой его излюбленной позе, ноги на диван закинув, казалось, пытаясь ответ выдумать правдоподобный и в то же время — остроумный, но оглянулся при том на дверь недоверчиво, вопросительно. Та, словно в подтверждение всех подозрений его, скрипнула тихонько, прикрытая кем-то снаружи, и тогда только позволил себе Петр Степанович заговорить, вновь улыбаясь тепло, как давеча, улыбкой этой особенной: — Я ради вас, Николай Всеволодович, каким угодно быть готов, — подарил серьезно, а в глазах влажных, слезами смоченных блеск яркий, не безумный нисколько. Ставрогин встал рывком, в два шага подошел к Петру Степановичу, прижал к себе крепко. Сказал тихим искренним шепотом, чужую голову на груди баюкая, пальцы вплетая в светлые вихры, касаясь их робко губами: — Верю, Петр Степанович, верю охотно. Да только вот вы мне «какой угодно» не надобны. Вы сами будьте. Верховенский обхватил спину его руками, пальцами по рубашке заскреб, уцепляясь и закивал с охотным согласием.

* * *

Дарья Шатова молча вышла из кабинета Николая Всеволодовича Ставрогина, воздухом захлебнулась тяжело, судорожно, и дверь за собой плотно притворила. За ней — сразу теплый, спокойный голос Nicolas зазвучал, а в ответ ему — молчание. Отходить начала, вновь давясь вдохом, но и двух шагов пройти не успела, пойманная за запястье крепко, торопливо, ледяной ладонью. — Как Nicolas? — вновь, как и каждый день до этого, спросила с обреченной надеждой во взгляде Варвара Петровна Ставрогина. — Все тот же, — уронила тяжело Дарья Павловна, с болью замечая, как начинают подрагивать нервно, болезненно чужие плечи. — Смотрит в окно неотрывно? — спросила гордо, стойко, а в глазах — слезы стоят серебристой дымчатой пеленой, вот-вот прольются по бледному от страдания лицу каплями хрустальными. — Как я вошла, улыбнулся — тепло так, с любовью, сесть предложил… Думала, опознал… Обнадежилась, да только вот, — всхлип вновь с ее уст сорвался, повис в воздухе, тишиной подернутом, — не со мной он говорил. — Сама я знаю, с кем он говорил, — усмехнулась горько Варвара Петровна. — Знаю, что после того, как бес этот жизни себя лишил и Коленька мой души лишился… Как видно Верховенский проклятый в ад ее с собой прихватил! — выдавила побелевшими губами с надрывом обвинительным, и, уронив на фарфоровую щеку слезу одинокую, скорбную, направилась крупными шагами в свои покои.