Утро, одно из...

      Туманная мутно-серая синева набухшего от сырости небосклона. Увязший, захлебнувшийся в невидимых облаках воспалённый солнечный диск. И по-осеннему застоявшийся ночной холод. Густой и тяжёлый. Вдыхать его полной грудью, окунаясь в предрассветную меланхолию, вязкой карамелью заполнившей пространство. Обжигать горло и, выпрямившись натянутой струной, из-под полуприщура мохнатых, орошённых ресниц вплывать в стелющиеся за горизонт золотые моря поспевающих злаков.       Августовское утро.       Время тонуть в объятиях, обжигать губы терпкой пряностью поцелуя. Время зарываться морозными кончиками пальцев в шёлк волос и шептать, едва касаясь горячим дыханием уха.       Сжигать себя бесплодными мечтами дотронуться до теплого, солнечно-тёплого, человека, прижать к себе и…       Чувствовать, как сжимается в истоме несчастное своим одиночеством сердце.       Он стоял на краю чёрной вытоптанной, выдавленной машинными колёсами дороги, забрызганной местами золотом упавших, обломившихся колосьев. Вглядывался до выступивших на глазах слёз в раскинувшуюся впереди бесконечность. Вглядывался скорее по привычке, шедшей ещё из детства, когда грузно перекатывались в голове тяжёлые мысли отчаянных попыток разгадать горизонт. Разграничить упавшее на землю небо, выпрямить, поднять. Или поймать тот миг, когда они соединяются, нырнуть туда, как под одеяло и, может, вынырнуть в совершенно другом мире. Он улыбнулся. В детстве от этих мыслей сводило дыхание и сердце начинало биться быстрее. В них заключался он, такой, какого не передать словами, не разглядеть за болезненной бледностью тонкой кожи. Мальчик, в чьей груди томились чувства, для описания которых не было; не было — да и всё ещё нет у него слов.       Безуспешно забрасывает за ухо выпавшую на глаза прядь и жмурится под внезапным порывом холодного ветра. На лице ещё горит слабый отсвет нежной улыбки, вызванной воспоминанием. Натягивает рукава свитера на замерзающие пальцы, бросает последний взгляд на поле. Бросает — и нехотя поворачивает к дому. Неприятно тянет пустотой голодный желудок, улыбка от мыслей о доме умирает окончательно. Врезавшаяся в край поля дорога, кривой линией малыша, впервые взявшего в руки карандаш, петляет между кочек, которые объезжали водители.       Выкарабкавшись из мыслей, Рэй вдруг понял, что не один. Навстречу, тихо переговариваясь, шли двое. Давно знакомый мальчишка, на год младший, живший по соседству, и незнакомый парень. Странно было видеть новые лица здесь, в затерявшейся, спрятавшейся от мира глуши, куда автобусом попасть можно, хорошо, если три раза в сутки. В начале лета автобус ходит чуть чаще, конечно. Впрочем, к зиме эти места, укрытые метром снега, никому и не нужны...       Но в такую рань всё равно?       Они прошли друг мимо друга, зацепившись на мгновение взглядами, но так и не сказав ни слова. И голос, новый, незнакомый голос царапнул отвыкший за ночь слух, стоило разговору возобновится за его спиной.       Дом.       Холодная с ночи, неотапливаемая кухня-прихожая. Странный симбиоз двух комнат, где в маленьком шкафчике у входа хранится обувь, а напротив — газовая плита. И практически всё пространство занимает обеденный стол. Деревянный, блестящий лаковым покрытием стол, тоже при свете солнечных лучей золотой, сейчас же, когда лучи запутались в сетях непроходимых облаков, блёклый и до отвращения холодный. Холодное здесь сейчас всё, к чему ни прикоснись. К чёрту холодильник? если холод огромной тварью, свернувшейся в клубок, занял всю комнату, каждый угол; и, если замереть, можно обнажённой шеей почувствовать его дыхание.       Холодильник зиял пустотой, а ручка предательски обожгла и без того замёрзшие пальцы Рэя. Он раздосадованно хлопнул дверцей и собрался пробраться вглубь дома, в его тёплую и ещё совсем сонную в ранний утренний час часть, когда дверь распахнулась, заставив протянувшего к ней руку мальчика вздрогнуть.       — Ночной жор, да? — парень, чьи волосы едва ли знакомы с расчёской, безбожно обросший за лето, расплылся довольной улыбкой человека, уличившего наконец преступника, давно мозолившего глаза.       — Уже утро, — тихо отозвался Рэй, скользнув по брату взглядом. Из-за двери пахнуло теплом. — К тому же за ночь ты смёл всё, что только у нас было.       — В курсе. Может, сгоняешь до магаза?       — Да он откроется, хорошо, если через три часа! — нахмурил брови Рэй, оценивая свою худобу и щель между дверным косяком и тушей брата.       — Ты сам говоришь — утро. На деле — ночь. Чёрт тебя разберёт! — ухнул в ответ Бен, потеряв пятерню в тёмных, почти чёрных, локонах.       «Ну, куда уж тебе до чёрта!», «А ты сверься с часами!..» — сверкнуло в голове Рэя, раздражение током начало покалывать в замёрзших пальцах, и, отметая все приходящие на ум остроты, он повернулся к брату боком и протиснулся в узкий проход, чувствуя, как тёплый воздух облизнул лицо.       Здесь было лето. Ватное, обволакивающее. Жаркое лето, наполнившее теплом лёгкие, пробравшееся внутрь и греющее изнутри. В глазах поплыло.       Рэй знал, что нужно только забрать из шкафа кардиган и выбежать прочь, заключив в себе кусочек тепла, который бы рыбкой аквариумной внутри плескался бы, согревая. Иначе угодишь в сети сна, непременно и неизбежно. Угодишь, увязнешь в этом болоте. Отсюда бежать, бежать. Куда?.. зачем?       Рэй, укрывшись кардиганом, залез на материнскую кровать и, в ногах свернувшись под ним, заснул.       Едва скользнувший по лицу, цепкий взгляд мягко-карих, светлых глаз.       И голос, тихий, достаточно низкий голос. Чарующе ровный, звучащий ласково.       Рэй открыл глаза. Он остался один в комнате. Мама, уходя, укрыла его одеялом. Тепло всё ещё витало в воздухе. Этот парень... просто приснился? Пожалуй. Чрезмерно приятные ощущения. Даже сердце — и то бьётся как-то необычно при мыслях о нём.       С Рэем такое бывает: самые яркие сновидения, такие, что в памяти остаются надолго, а не исчезают, будто ластиком стёртые, — те, которые привиделись за время короткого, случайного сна, который окутал-то Рэя совершенно случайно.       Рэй выпутался из-под одеяла.       Кухня была пуста. Холод по-прежнему облизывал стол, стулья. День выкурил лишь полумрак из комнаты, но не прибавил тепла ни на грош. На полочке под зеркалом одиноко лежал забытый недочитанный роман. Подумав, мальчик прихватил книгу.       Ни брата, ни матери дома не было.       «В магазине?» — решил Рэй и, просунув руки в рукава кардигана, вышел на улицу — есть всё равно было нечего.       В воздухе пахло осенью. Она неминуемо приближалась, и это тревожной ноткой отзывалось где-то под сердцем. Волнительные дни предшкольной суеты, новые разочарования неоправдавшихся ожиданий... и беспросветное одиночество, потонувшее в многоэтажном заоблачном мире, который приковывает взгляд, очаровывает случайного поднявшего в небо глаза путника. Который парит в вышине, громадный, но невесомый. Волшебный. И свободный. Небесный город. Что угодно бы отдал, чтобы пробежаться по облакам, но они — лишь иллюзия, фантом. Разыгравшаяся фантазия.       Рэй прикрыл за собой калитку и по единственной дороге вдоль поля двинулся в сторону раскинувшихся там дубов. Четыре могучих, одиноких в поле дерева, вечных и необъяснимых, величаво стоящих на перепутье. На земле под ними и битое стекло, и пепел прогоревших давно костров, и втоптанные окурки. Приятно примятая человеческими телами трава, иногда — потерявшаяся игральная карта. Но в их ветвях — другой мир. Он над землёй, над окурками и пеплом, над людьми, которые то ли боятся, не доверяют крепким ветвям, то ли… там неприкосновенность и шум морского прибоя. Оглушающий, съедающий все звуки. Оттуда душа прыгает в разбушевавшиеся золотые волны, впрядает в волосы алые закатные лучи, ткёт полотно из грозовых молний… Там, в вышине его собственные истории, там ласкающие лицо тёплые руки летнего ветра, там мечты, сказки. Там та жизнь, при мыслях о которой сжимается сердце и манит, зовёт туда, в паутину ветвей.       Рэй улыбнулся мечтательно, представляя, как утонет, зачитавшись, в чужой жизни, пропуская её через себя; и с этой же улыбкой встретился с группой ребят, поместившейся вкруг под дубами. Замолкшие, они с интересом смотрели на него. Все. Улыбка расплавилась. Рэй обнял книгу обеими руками и едва не попятился, чувствуя, как ощущение неловкости по костям поползло через всё его тело.       — Говорю же, — раздалось ехидное восклицание Бена, — он вроде бы и не спит, но вовсе и не здесь!       По проглоченным звукам понял, что брат что-то жуёт.       «Чёрт, бывают мгновения, когда он не ест?» — Рэй поджал губы, но ничего не ответил. Мучительно решая, развернуться ли ему назад или остаться здесь, он сильнее сжал книгу, мельком оглядывая людей. Все знакомые. Недостаточно, чтобы вырубить чувство неловкости, но достаточно, чтобы не иметь желание оставаться здесь.       — Ты к нам? — спросила Нелла, и Рэй, неопределённо кивнув, уселся между корнями, подтягивая к себе колени. Наиболее отдалённое от всех сидящих место. Он садился сюда, не думая. А, задумавшись, понял, что именно здесь ему комфортнее всего.       — Мы тут про сны говорим, — продолжила Нелла. Она была невысокого роста, остриженная коротко, с узкими загадочными глазами, которые таили в себе тень улыбки, но никогда не улыбались открыто и ясно. Может, впрочем, так только казалось. Она склонила голову набок и прядь чёрных волос из-за уха свесилась на лицо. — Что обычно снится тебе, Рэй?       — По-любому ему снятся парни! — едва не подавившись чипсами, вставил Бернард.       — Я тебя ненавижу, — улыбнулся Рэй, прикрыв под раскатившийся смех глаза.       Лица в памяти не было. Только голос. Волшебный голос, от которого мурашки бежали по коже. Мальчик было рот открыл, чтобы сказать что-нибудь про исчезающие образы, про оседающую нерастворимым осадком в душе атмосферу, да так и замер с приоткрытым ртом, остановив взгляд на сидящем напротив парне. Это был он. Он с интересом рассматривал Рэя, и от всеобщего веселья его губам досталась только ухмылка.       — Ладно, — повела плечом Нелла и, отвернувшись от Рэя, обратилась к новому знакомому: а что снится тебе?.. опять забыла, как тебя зовут.       — Райнхардт. Можно просто… — тут он снова глянул на Рэя, который, как ни пытался отвести взгляд в сторону, так и не смог, утонув в удовольствии от его голоса, и, прищурившись продолжил: — а, впрочем, нельзя. Райнхардт.       «Просто… как? — подумал Рэй, теряясь в карих глазах напротив, — почему не сказал?»       Райнхардт вдруг улыбнулся, и Рэй не смог сдержать улыбки в ответ.       — Обычно я не помню. А если и помню, то лучше б не помнил, — произнёс он, перекинув взгляд с мальчика на Неллу.       — О, знакомая ситуация, — подхватила Нелла; раздались тихие голоса параллельно начавшегося разговора.       — Знакомая ли? — приподняв брови, Райнхардт прищурился.       — Ну-у, — потянула Нелла, — снится всякая сумятица, после которой просыпаешься с головной болью, как с похмелья, опустошённой и не чувствуешь себя отдохнувшей.       Райнхардт вдруг снова посмотрел на Рэя, словно искал ответа на непрозвучавший вопрос. Он вздохнул и подался вперёд, чуть приоткрыв рот, но звук его голоса, едва успевшего раздаться, утонул в грохнувшем хохоте. Он усмехнулся, откинулся назад, запрокинув голову и уперев в землю за спиной руки.       — Нель, боги, — давясь смехом, прохрипел Бернард, который, очевидно, умудрялся и активно участвовать в шутках, и слушать разговор про сны, — как будто бывают у тебя утра без похмелья!       Он закашлялся. Как оказалось, давился он вовсе не смехом.       — Во что они собираются играть? — спросил Рэй, поднявшись и постучав брату по спине. Дин, соседский мальчишка, с подругой собирал из травы просыпавшиеся карты.       — А мы таких, как ты, не берём, — в повисшей внезапно неловкой тишине несколько цепких глаз уставились на Рэя, пытаясь выловить в его внешности соответствия со сказанным.       Шутка, сказанная дважды, — не шутка? Чёртово дерьмо. Встать и уйти? Ха-ха. Как самому себе пощёчину дать, звонкую такую. Спиной повернуться к тому, кто и в лицо плевать не боится. Обесцвеченное небо серело, и холод от грубой древесной коры, оставившей на ладонях красные отпечатки, полз по пальцам вверх, под рукава кардигана. Рэй, оторвавшись от ладоней, скользнул взглядом по новому знакомому. Тот, вскинув бровь и выпрямившись, пристально смотрел на бросившего эти слова парня.       — А таких, как я, больше нет, — улыбнулся Рэй, по-кошачьи жмурясь, и добавил: — и кто кого возьмёт — это ещё вопрос.       Тишина звенела, и звон её уносился в мёртвое небо. Возможно, от него ждали отрицаний. Или ответной шутки. Хотя чем сказанное — не шутка? Кто-то однажды Рэю объяснил, что для того, чтобы понимать шутки, нужны мозги. Сейчас был как раз такой момент. Или?.. Одиночество в толпе. Самое лучшее, что может случиться в жизни. Надо было уходить сразу, а не дожидаться вот этого вот спектакля. Рэй усмехнулся, поведя плечом. Может, стоило молчать? Тогда бы этого и не было… Но подождите, зачем вообще нужна компания, если он вынужден в ней молчать?       — Уальда тоже не взяли бы? И вообще, его читать нельзя, он гейщину пропагандирует… — с мгновение подождав, Рэй, в котором вдруг вскипел смех, всё в той же тишине продолжил: — а ведь художника убили, — и, закрыв лицо ледяными пальцами, расхохотался.       — Так выглядит истерика, господа, — резюмировал Бен, заглянув в опустевший пакетик из-под чипсов.       — Чего это его так? — спросил собравший наконец карты Дин, который пропустил начало.       — Пидорам в принципе непросто, — сплюнул парень, который отказался брать Рэя в игру. Как ни старался Рэй, так и не смог вспомнить его имени. Начиналось оно то ли на «С», то ли на «К». Или нет.       — Тебе ли не знать, да? — отдышавшись, фыркнул Рэй и поднял упавшую книгу.       — Если он ещё хоть слово в мой адр…       — Ты только дышать не забывай, натурпродукт, — подсказал Рэй. Парень вдруг вскочил с травы и бросился на него, но стоявший перед ним Бен, преградив дорогу, схватил его за плечи, оттащил на пару шагов назад.       — Остынь, ты чего завёлся?       — Вошь он, вот и завёлся, — Рэй подавился смешком. — Так сказать, дрожащая тварь.       Парень взревел, попытавшись вырваться из рук Бернарда, но тот держал крепко.       — Ты что, правда?.. — начала было Нелла, но Рэй, отошедший от дерева и брыкавшегося в руках брата парня на безопасное расстояние, её перебил:       — Нет конечно, что ты? — показал «дрожащей твари» фак и, прежде чем развернуться и уйти, бросил: — дураки.       Он шёл через поле, стискивая в пальцах несчастную книжку, слушал, как бешено колотится сердце. Ветер, перебивая его удары, гремел в ушах, и плащом развевал кардиган. Должно быть, красиво выглядит со стороны. А может, так только кажется.       Рэй вдруг остановился. В горле стоял ком и на глаза наворачивались слёзы. Это всё ветер.       Он повернул голову и глубоко вдохнул, проглотив слезливый ком. Сунул книгу за пояс. За полем тянулась бесконечность. Она тянулась-тянулась и успокаивала своей протяжённостью. Умиротворяла. Было в ней какое-то затаённое волшебство. Оно перетекало тихими шелестящими струями через золотой волос колосьев, и словно по капле вытягивало из Рэя взбаламутившую его душу обиду.       Рэй вздрогнул, когда рядом раздались шаги. Райнхардт. С ним меньше всего из всех хотелось ссориться, и Рэй, предвкушая какую-нибудь колкость, поджал губы.       — А я бы тебя взял.       — Бери, — резко бросил Рэй, раскинув в стороны руки. Вызывающе вскинул брови.       И парень, подойдя, обнял его.       — Нервный, недообнятый мальчишка, — он ласково провёл пальцами по спине Рэя. — До чего же здесь у вас всё-таки красиво. Хочется нырнуть в эти стелющиеся за горизонт золотые моря.       Оторопевший, широко распахнувший глаза Рэй, неловко обхватив парня в ответ, млел в его объятиях. И от его слов внутри разливался у него горячий, почти обжигающий восторг. Помесь нежности, от которой сжимается сердце, и ещё чего-то, что щекотливыми мурашками пробежало под кожей. Прильнув к Райнхардту всем телом, Рэй крепче его обхватил, словно боясь, что сейчас его отпустят, и он снова останется в поле один.       — Брэдбери предлагает цедить август медленно, глядя сквозь донышко рюмки на солнечные лучи… Августовские дни закладывать меж страниц книг, как закладки, чтобы потом вытряхивать их жар в промозглом ноябре, достав эту книгу с полки.       — Райнхардт… — прошептал Рэй, прижавшись щекой к его щеке. Ветер гремел. Гремело сердце, и где-то в вышине бились о мягкую вату непроходимых облаков солнечные лучи. Колыхалось под ветром поле. Этот миг был незабываемо прекрасным.       — Можно просто Райан, — парень снова погладил Рэя по спине.       — Был бы Фаустом, приказал бы мгновению замереть навсегда.       Райан зарылся в русые волосы Рэя и, чуть отстранившись, заглянул ему в глаза. И кончиком носа прикоснулся к его.       — Это неправильно, да? — прошептал Рэй, болезненно сводя брови и сжимая свитер Райана в кулаки.       — Это красиво.       Райан улыбнулся и, ещё раз взъерошив волосы Рэю, сделал шаг назад. Но тот, обхватив его лицо руками, вытянувшись, зажмурился и осторожно прильнул к его губам. Поймал прерывистый вздох, отстранился и тихо повторил, глядя в карие глаза: — Красиво.       — У тебя ледяные пальцы, — облизнув губы, произнёс Райан и подал Рэю руку. — А ещё ты дрожишь.       — Дурак, — фыркнул Рэй, тем не менее не выпуская из пальцев теплой ладони.       — Дома остался мамин пирог, — сказал Райан, — мы с ней на пару недель приехали погостить у Дина. У его родителей, вернее, моя мама с ними дружит уже несколько лет.       — Это возле нашего дома… — тихо ответил Рэй. — На две недели? А так — где вы живёте?       — Знаешь… где корпус филологического университета? Там через дорогу в пяти минутах ходьбы будет большое красное здание. Ещё тринадцатый автобус ходит.       — Не знаю, где это, но конечная тринадцатого автобуса недалеко от моей школы…

***

      Бен нашёл их, когда они допивали чай, болтая о предстоящих Райану в следующем году экзаменах.       — Вот вы где, голубки!       — А ты… право имеющий? — поинтересовался Рэй.       — Естессна, имеющий. Мне твоя вошь, вон, руку прогрызла, — Бен, в доказательство потряс изувеченной конечностью, — так что ты просто обязан поделиться со мной пирогом! Зря, что ли, я твою задницу спас?       — Ну… — потянул Райан, — вот про задницу — вопрос.