Bad education

Раздражающее белое пятно уже в который раз попадается на глаза. Среди всех учащихся именно этот выделялся сильнее всех и не самым лучшим образом. В одном из верхних рядов большой аудитории, ближе к проходу, разместился слишком светлый студент. Он был практически белым — волосы, брови, одежда, даже кожа почти белая, только с лёгкой розовизной из-за расположенных близко к поверхности сосудов. Настоящий альбинос, каких так просто на улице не встретишь. На него то и дело оглядывались другие, но дело было вовсе не во внешности. Парень отрывал небольшие кусочки от своей тетради и старался незаметно бросить в тех, кто сидел по близости. Он явно скучал, не проявляя к лекции никакого интереса, и пытался развлечься всеми доступными способами. Уже в который раз. В который раз это белобрысое бедствие вызывало короткие смешки по всей аудитории, превращая занятие в натуральный цирк, но при этом по-прежнему оставалось не при делах. Такое поведение можно было бы простить, будь этот экземпляр совершенно бесталанным дурачком, пришедшим просиживать штаны за родительские деньги, но нет. Иностранный студент, прекрасно владеющий языком, с одним из лучших вступительных аттестатов никак не вязался с подобными фокусами. Совершенно неглупый парень, постоянно участвующий в разнообразных конкурсах и даже занимающий призовые места, но насколько же наглый и недисциплинированный. А ведь не заболей его постоянный сосед и друг, сидел бы тихо, лишь изредка что-то чёркая в чужой тетради и объясняя вполголоса детали чертежей. Реборн раздражённо потирает переносицу, на пару секунд прикрыв глаза. Это белый комок мешанины из цепей и дыр на одежде мог вывести из себя любого. Что уж говорить о преподавателях? Реборн прошёлся мимо собственного стола, делая вид, что абсолютно не заинтересован в стопке листов, лежащей на деревянной поверхности, и сдвигая некоторые из них ленивым движением руки. Раздражение сменилось тёмным злорадством. Сегодня был крайне важный день для не особо одаренных студентов — тест. Тест, который мог подвести к черте отчисления или оставления на повторный курс по предмету. — Итак, — бархатный голос разнёсся по аудитории, заставивший все смешки утихнуть. Балбесы не боялись болтать прямо в аудитории, но после голоса Реборна все разговоры стихли, уступая место сосредоточенному молчанию. — Каждый подойдёт к столу, возьмёт свой бланк и отметится, чтобы всё было чисто. Скажу сразу: возможности пересдать не будет. Желание высказаться о несправедливости исчезло сразу же после серьезного взгляда преподавателя, который прошёлся по всем присутствующим, вновь задерживаясь на альбиносе, явно пропустившем мимо своих увешанных железом ушей всю предыдущую информацию. Он как пытался построить какую-то конструкцию из канцелярских принадлежностей — явно чужих, – так и продолжал это делать, разочарованно вздыхая, если одна из деталей не удерживалась на своём месте и падала. Реборн провожал взглядом сменяющиеся фигуры, разбирающие листы с заданиями и расписывающиеся в бланке, контролируя, чтобы подписи совпадали с фамилиями и не повторялись. Мужчина расстегнул пуговицы пиджака, откидывая его полы назад. В голове крутились мысли о том, как поступить с нерадивым студентом после такого вопиющего неуважения. Он сверился со временем, проверяя, не слишком ли долго учащиеся решают поставленные задачи. Сорок минут тянулись резиной. Мужчина скользил взглядом по студентам, чтобы не расслаблялись. Пока не наткнулся взглядом на Джессо. Тот, сделав бумажного лебедя, любовался своей работой, рассматривая её со всех сторон. От такой картины у лектора дернулся глаз. Он мог поклясться, что это была та самая бумага, на которой напечатан текст лекций. От скоропального решения одёрнула случайная мысль, пробежавшая в его голове и оставившая после себя только звенящую пустоту: «У альбиносов крайне чувствительная кожа». Мужчина ещё раз поднял взгляд на Джессо, сразу же скользнув к другим студентам. Похоже, стоит провести ещё одну воспитательную беседу, иначе он никогда не покончит с таким наплевательским отношением к себе. Как только время истекло, он вернулся на своё место, убедившись, что все отложили пишущие принадлежности. Каждый подходил к столу, сдавал работу и уходил из аудитории. Лишь тот самый белый студент не торопился. Он пришёл последним и положил листы на стол. Честности ради, стоило признать, что оформлено всё было идеально. — Бьякуран, останьтесь, — преподаватель окликнул собравшегося было уходить «подопечного». — Что-то не так, профессор? — тот вежливо улыбнулся, послушно останавливаясь и оборачиваясь. — Я бы хотел поговорить о Вашем поведении на занятиях, уже во второй раз. Вам не кажется, что оно давно покинуло все рамки приличия? — Ойя, разве я сделал что-то предосудительное? Все академические требования я выполняю, к тому же, работу я сдал. Или Вы сомневаетесь в том, что я сам её написал? — Нет, в этом я не сомневаюсь, хотя стоило бы. Вы достаточно умный молодой человек, чтобы справляться с такими заданиями в срок. Чего не могу сказать о Вашем поведении. Оно безобразно на каждом занятии и лишь немного улучшается, когда Вашим соседом становится Шоичи Ирие. Может быть, у Вас какие-то проблемы? Стоит обратиться в психологическую службу университета? — Шоичи испытывает некоторые трудности с языком, а потому и с материалом. Я всего лишь помогал ему, — Бьякуран беззаботно пожал плечами, продолжая улыбаться. — Проблем у меня тоже никаких нет, всё замечательно. Только лекции слишком уж нудные, мне становится скучно. — За весельем Вам стоило обратиться на кафедру театрального искусства. Раз уж Вы так хорошо, если судить по аттестационным работам, объясняете материал своему другу, может, проведёте несколько лекций вместо меня? — Я бы с радостью, профессор, вот только мне за это не заплатят, в отличие от Вас. Так что, я, пожалуй, воздержусь от такого замечательного предложения. — У Вас есть возможность отказаться от этого курса и выбрать другой или же поместить своё поведение хотя бы в минимальные рамки приличия и хотя бы не мешать другим, раз уж Вам скучно. Можете продолжать складывать оригами из конспектов, только делайте это достаточно тихо и не бросайтесь бумагой в своих однокурсников, Вы уже выросли из школьного возраста. — Вы чересчур наблюдательны, профессор. Что, если я откажусь и от этого предложения? — Мне придётся разговаривать с Вами по-другому, и Вам этот способ не придётся по душе, — с презрительной усмешкой ответил Реборн, окидывая взглядом стоящего напротив студента с головы до ног. — Хотя, может, и придётся. Социальные нормы, вижу, Вам абсолютно чужды. — Намекаете на мою внешность и одежду? — альбинос издал тихий смешок в ответ. — Разве они каким-то образом влияют на мои знания? — На Ваши — нет, но вот Вы сами влияете на усвоение знаний своих однокурсников, всячески их отвлекая, — преподаватель сжал шариковую ручку так, что послышался неприятный хруст. — Разве бы они отвлекались, будь им хоть сколечко интересны Ваши лекции? — Бьякуран беззаботно пожал плечами, удобнее перехватывая свои записные тетради. — И это совсем не моя проблема, профессор. — Я с удовольствием отдам Вам своё место, если Вы сможете этих оболтусов хоть чему-то научить и сами не завалитесь на защите. Вы — умный парень, вот только наглость Вас совсем не красит, — тон сменился с яда на откровенное веселье. — Получите образование, заодно и работа будет. Чем не перспектива? Вы же настолько всемогущий и всезнающий, что спокойно стоите тут передо мной и улыбаетесь как ни в чём не бывало. Или же стоит ходатайствовать о Вашем отчислении вместе с другими преподавателями, которым Вы доставили хлопот? За три курса их набралось достаточно. — Хотел бы я Вашу должность, прямо бы об этом и сказал, профессор, — белоснежный студент покачал головой, не снимая с лица улыбки. — Ходатайствовать о моём отчислении? Как мило. На основании чего? Личной неприязни? Или собственной некомпетентности? — Так встаньте на моё место, раз Вы компетентны! Покажите, как нужно. Может, мне есть, чему поучиться. Или весь Ваш богатый опыт заканчивается Шоичи, который готов в рот Вам смотреть? — Я не заинтересован в том, чтобы быть на Вашем месте, профессор. А Ваши угрозы отчислением — всего лишь пустой звук. Я ничего не нарушал, чтобы это послужило основанием, а мелкие шалости — недостаточная причина. Или же Вы обвиняете меня в чём-то большем? — Лишь в невоспитанности, Бьякуран, не более. Да, Вы не совершали серьёзных ошибок, но мелкие нарушения достаточно подпортили Вам карму, и дело не только в систематических опозданиях. Насчёт Вашего отчисления уже готовы ходатайствовать пятеро преподавателей, которых Вы по-разному доводили за эти три года, и Ваш консультант-куратор тоже. Этого уже достаточно для влияния на решение. Будете дальше стоять на своём? — И что же Вы предлагаете? Решить материально этот вопрос? У меня нет лишних денег сейчас для удовлетворения Ваших желаний. — Если на Вас подадут в суд за причинение морального ущерба, тогда и будете выплачивать компенсацию, а пока меня Ваши деньги не интересуют. И решать что-то будет иметь смысл лишь после того, как Вы начнёте вести себя поуважительнее по отношению к лекторам. Но по доброй воле Вы, похоже, не согласитесь, — Реборн поднялся из-за стола и подошёл вплотную к наглецу. — Вы говорили, что не совершали ничего серьёзнее детских шалостей, Бьякуран. Когда-то очень давно в этих стенах было принято публично наказывать таких нарушителей дисциплины, как Вы. Те чудесные времена уже прошли, но вот с Вами, похоже, иначе решить вопрос не выйдет. — Ойя? — альбинос с притворным удивлением выгнул светлую бровь. — Вы сейчас угрожаете мне физической расправой, профессор? — Расправой? Я бы не бросался такими громкими словами. Лишь профилактика «шалостей», которые могут продолжиться, — тот поднял листы с тестами, неспешно проходясь до двери, ведущей в кабинет. Голос преподавателя был пропитан насмешливыми нотками. — К огромному сожалению, сейчас преподавателям запрещено как-либо влиять на ментальное и физическое состояние учеников, этот метод не может быть осуществлён. Даже самых распущенных студентов, которые не различают места, где находятся, нельзя наказать. Вы хуже ребёнка, Бьякуран, те хоть не осознают своих действий. Реборн открыл дверь, перехватывая листы в одну руку, и двинулся в глубь помещения. Джессо, явно задетый подобным сравнением за живое, шагнул следом. Если до этого разговор его совершенно не впечатлял, то сейчас он заиграл новыми красками. Уж относиться к себе, как к ребёнку, он не позволит. Не для этого он проводил столько времени в библиотеках и за компьютером, зачитываясь учебной литературой с утра до ночи. — А принижать достоинство учащихся Вам позволено, верно? — Разве я принижал Вас? Лишь обозначил Ваше поведение как недостойное. Преподаватель сложил стопку листов на стол, что стоял посередине кабинета, обставленного стеллажами для документов и книг, а затем направился к ещё одной двери, ведущей в помещение поменьше, где хранились различные приборы и вся необходимая для проведения практических занятий техника. Возле стены расположилась неизвестного назначения лавка, хотя один из самых интересных экземпляров хранился в шкафу, стоявшем в самом углу. Бьякуран прошёл следом, вставая рядом с преподавателем. — Это помещение не предназначено для посещений. — Ойя, я лишь воспользовался не запертой Вами дверью, профессор. — Вы хотите испытать моё терпение? — Реборн внимательно посмотрел на него, приподняв тёмную бровь. — Испытать терпение? И что же Вы сделаете, если я не уйду сейчас? — альбинос отложил стопку своих тетрадей на полку одного из шкафов. — Выпорю Вас, Бьякуран, Вы этого заслуживаете, как никто. — Что? — Что слышали, — мужчина тихо фыркнул и дёрнул его за руку к той самой лавке, что стояла у стены. — Вы этого явно все три года обучения добивались — пока кто-нибудь за Вас возьмётся. Тот дёрнулся в сторону, пытаясь освободиться, но преподаватель подозрительно ловко заломал обе его руки за спину и выкрутил, толкая на лакированную поверхность. Наглец даже опомниться не успел, как одно запястье стянули верёвкой, вытащенной откуда-то снизу, и привязали к ножке скамьи. Чужое колено больно упиралось в спину чуть ниже лопаток, не давая возможности сдвинуться, пока привязывали и вторую руку. — И это Вы меня упрекали в распущенности, профессор? — Бьякуран сдавленно засмеялся, сгибом локтя стараясь убрать с лица упавшие на него волосы. — Я дал Вам возможность уйти, но Вы решили продолжить вести себя в том же духе и выяснять отношения, — предупреждая попытки ударить ногой, Реборн прижал его колени к поверхности, пока привязывал за лодыжки. — С чего Вас так волнует моё поведение? Вы же так хотели моего отчисления, разве нет? Для чего это представление? — Отчислить Вас всегда успеют, а вот научить себя вести — вряд ли. С Вашим умом такие шалости непростительны, если Вы хотите чего-то добиться в этой жизни, — преподаватель, не повышая голоса, продолжал отчитывать нерадивого студента, пока расстёгивал его джинсы. — Мне бы не хотелось, чтоб Ваш ум был потерян из-за Вашего неподобающего поведения, ведь способностей Вам не занимать. — Почему Вас так волнует моё будущее, профессор? — Потому, что Вы многому могли бы научиться, оставив свою гордыню. Полежите пока так, — Реборн поднялся, оставив его со спущенными штанами, и вышел из подсобки, чтоб закрыть по очереди все три двери. Бьякуран замолчал, прерывисто выдохнув. Он не понимал, почему посторонний человек пытается позаботиться о нём, пусть и таким постыдным образом. Никого раньше не интересовало, чем он закончит и где. Всем было совершенно плевать на его будущее, ведь у него была сестра — милая и добрая девочка, которой досталась вся любовь. Она и была надеждой семьи. Что же касательно его, то этот вопрос уже давно не беспокоил родителей. Он расслабился, чуть поёрзав на месте, чтоб найти удобное положение, раз наказания всё равно не избежать. — Раз уж Вас так волнует моё будущее, постарайтесь сделать лекции хоть немного увлекательнее в плане визуализации. Невозможно несколько часов слушать о работе всех деталей, имея на руках одни лишь схемки на бумаге, и то не лучшего качества. Я не буду больше Вам мешать, если Вы прислушаетесь, — услышав, что преподаватель вернулся, всё же озвучил свои мысли Джессо. — Вы таким образом хотите избежать наказания, Бьякуран? — преподаватель усмехнулся, доставая из высокой тумбы пластиковую вазу со свежими прутьями в солёной воде. — Я и не собирался сбегать, — тот тихо засмеялся, качая головой. — Только подложите что-нибудь под бёдра, пожалуйста — не слишком приятно постоянно биться косточками. Альбинос промолчал о том, что к этому событию явно готовились, раз все ветки не усохли и не потеряли свою гибкость. Он всё же добился мягкого валика, который своим размером заставил совсем уж неприлично выставить задницу. Реборн лишь довольно осмотрел картину перед собой. Поза не давала Бьякурану возможности особо пошевелиться, только если шеей но, это было не очень-то удобно. Мужчина помял в руках прут, разогревая перед наказанием. Его отчасти удивило спокойное поведение белоснежного хулигана, но это уже не имело никакого значения. Тот достаточно натворил, чтобы оказаться здесь абсолютно заслуженно. Тонкая розга со свистом опустилась на кожу, оставляя после себя светло-розовую, но стремительно темнеющую полосу. — Больно, — альбинос слабо поморщился и тихо засмеялся. — Это только начало. Прилетело ещё несколько ударов друг за другом под ягодицы, чтоб наверняка отбить желание улыбаться. Провинившийся студент только тихо шипел, но всё равно продолжал вести себя в прежнем стиле. Розга опускалась и на ягодицы, и на бёдра, больно жаля кожу и разукрашивая её яркими полосами, но Бьякуран даже не попытался избежать этого. Словно ему в очередной раз было совершенно плевать. Свист орудия наказания не стихал, не давая опомниться от резкой и жгучей боли. Хуже всего доставалось бёдрам, которым преподаватель решил уделить особое внимание, чтобы лишить возможности сидеть наверняка. Уже несколько прутьев сменилось и даже кровь начала проступать, а сила ударов так и не уменьшилась. — Профессор, Вы хотите, чтобы я теперь на лекциях присутствовал исключительно стоя? — альбинос прижмурился от боли, издав тихое шипение. — Нет, Вы будете сидеть, Бьякуран. А вот насколько легко Вам это дастся, уже решило Ваше поведение за эти три года. — Не уверен, что после этого я смогу сесть, — он крепко зажмурился от очередного удара. Реборн никак не ответил, вместо этого взяв из вазы целый пучок, криво перевязанный скотчем. Удар своеобразным «веником» вышел куда жёстче, чем одним прутом. Виновник даже вскрикнул от неожиданности, но после трёх ударов захотелось взвыть — настолько сильно горела кожа. Уже было не просто больно — его словно в крапиву усадили или облили кипятком. Хотелось приложить ладони к саднящим половинкам и хоть немного потереть, чтоб унять невыносимое жжение. — Вдохните, — с насмешкой в голосе произнёс профессор. Но он и не собирался дожидаться выполнения указания, начав безостановочно хлестать пучком хорошо раскрасневшиеся ягодицы и такие же бёдра, пока местами не появились багровые и синие полосы. Провинившийся студент только тяжело дышал, кусая губы, чтоб совсем не заорать — слишком больно было, но терять лицо не хотелось. Мужчина провёл ладонью по горячей коже, сметая ошмётки прутьев и отмечая повреждения. Он только усмехнулся, поудобнее перехватывая «веник», и вновь начал экзекуцию, в этот раз обрушивая удары не хаотично, а строго под ягодицы, пока там не сформировался яркий синяк. В конце альбинос уже не выдержал и попытался увернуться от удара, виляя на месте, за что получил ещё дополнительный шлепок по пояснице. Он тяжело дышал, совсем распластавшись на лавке, но после того, как увидел вытащенный ремень, жалобным взглядом посмотрел на преподавателя. — Может, не надо? Пожалуйста. Я ведь всё осознал и обещал исправить. — Вы недостаточно хорошо осознали, — усмехнулся тот и с замахом хлестнул по исполосованным ягодицам. — Считайте. — Один! — провинившийся студент едва язык себе не прикусил от резкой боли. Два, три, четыре… Ещё тридцать ударов прилетело без перерыва по хорошо раскрасневшейся заднице. В конце он готов был скулить, только бы это всё закончилось, но профессор не стал истязать его сильнее, удовлетворившись яркими синяками и проступившей местами кровью. Даже бережно протёр обе половинки спиртовой салфеткой, вытирая кровь, а затем начал отвязывать руки и ноги. Желание сопротивляться и язвить сразу пропало. Бьякуран чувствовал себя так, будто минут десять просидел на включённой электрической плите. Сзади всё жгло так, что даже одевался он с тем же шипением, с трудом поднявшись на ноги. — Надеюсь, Вы выучили свой урок и впредь такое поведение больше не повторится. В противном случае, при первой же жалобе на Вас от кого-то из преподавателей, Вы вновь окажетесь здесь. Если и это не поможет Вам встать на путь истинный, что ж, придётся с Вами попрощаться. — Я понял, профессор, — тихо проговорил альбинос. — Такое больше не повторится. Он забрал свои вещи и почти что вылетел из этой подсобки, пока ему не припомнили чего ещё.