Воспоминания о той ночи

Бишоп пьяно, а потому испуганно из-за дезориентации, вынырнул из причудливого, головокружительного и тягучего кошмара. Обстановка вокруг показалась незнакомой, почти вызвав панику, но потом он воспринял привычный вид потолка «Утонувшей Фляги». Хотя комната была не его, а под левым боком раздавался булькающий и поскуливающий храп. Повернуть голову было больно и тошно, но он сделал это, убедившись в предположении: девица Фарлонг спала рядом с ним, такая же пьянющая. Они были в её комнате. Девка упилась до того, что мучилась даже во сне, умудряясь часто дышать сквозь храп. Ее дыхание было настолько кислым и отвратительным от перегара и нескольких часов сна, что он мгновенно перегнулся через край кровати со своей стороны и его стошнило в ночной горшок. Снова. Девица даже не проснулась, а в его голове немного прояснилось, чтобы умудриться извлечь себя из теплого и вонючего логова её постели. Бишоп пошатнулся, но устоял на ногах. И даже фыркнул от мстительного смеха, после того как отправил отвратительный ночной горшок за окно, предварительно в него помочившись. Чтобы Дункан не расслаблялся. У девки не обнаружилось воды, но у него самого была запасная фляга в куртке. Оттуда Бишоп и сбил сушняк, разглядывая бабу: очевидно, они вчера оказались тут, попытавшись заняться каким-то нелепым пьяным сексом. И не менее очевидно, что у них ничего не вышло. Куртка и рубаха девушки были задраны выше груди, до которой он вчера пытался добраться. И грудь та была достаточно красивой, чтобы он засмотрелся на нее в задумчивом пьяном ступоре на некоторое время. После её груди у них, видать, случилась беда — вместо того чтобы просто добраться до его члена через ширинку, они зачем-то полезли расстегивать шнуровку и ремни на его штанах, в которых и запутали его от талии и ниже. С её штанами происходила та же история, да ещё в придачу перетяжка, которой она бинтовала грудь, обмоталась вокруг живота, стянув её как миррабарскую сардельку. Бишоп обнажил нож, и, даже спьяну недрогнувшей рукой, перерезал бинты. Девица глубоко вздохнула, мгновенно перестав храпеть. Следопыт изо всех сил попытался вспомнить, что же вчера было. Но не помнил даже причины попойки. Это ж надо так — он не пил до потери памяти с тех лет, когда был сопляком. Должно быть, что-то грандиозное произошло. Ну или она поманила его сахарной пиздой, а он повелся с голодухи и попытался споить себе подстилку, упившись вместе с ней в процессе. Ладно, ну его: память вернется со временем. Что бы они ни совершили, вряд ли их репутация сильно пострадает. ~~~ Через три дня они лежали в поле, раскинувшемся неподалеку от захваченной Крепости-на-Перекрестке. Оба разведчики, они должны были разделиться около северной башни, обойти Крепость по периметру и встретиться в условленной точке. Он повернулся к Фарлонг, чтобы дать знак расходиться, но замер на середине жеста. За спиной девицы, прямо над ее макушкой, колыхались ромашки. Солнце тоже было за её головой, подсвечивая бутоны наподобие цветочной короны... ... он держит Фарлонг за щиколотки. Его пояс цепляет веревка, которая тянется к «кошке», закрепленной на крепостной стене. Женщина, свисающая с его рук, рвет цветы в замковом саду лорда Нашера. Это обязательно должны быть цветы из самого дворца, раз уж ничего другого... Зачем? Почему? Нелепость собственного поведения вызывала и смех, и стыд. А девица, не понимая, почему он застыл, смотрела вопросительно и удивленно. Но не объяснять же ей! Она тоже ничего не помнила и мучить её, когда она спрашивала и не спрашивала о событиях той ночи, было одним удовольствием. Поэтому Бишоп отвернулся с выражением лица втрое кислее обычного, кусая губу, чтобы не заржать. ~~~ Память о той ночи не возвращалась полностью. У него всё ещё не было общей картины, только обрывки видений: то они горланят «Ветер у костра» (по-че-му? Как будто нет нормальных пьяных песен!), тащась в обнимку по дельфиньему мосту, то они целуются и обжимаются в какой-то вонючей подворотне и у него из-за пояса штанов торчат те самые цветы, как и у неё в волосах, грустные и увядшие, а еще... Дальше память отказывала, но он был уверен, что Фарлонг гордилась какой-то идеей. Та казалась хитроумной и преисполненной такой злодейской гениальности, что их буквально распирало. И он девицу поддержал. Они тогда натянули им всем нос. Кому натянули, за что и как именно — хер знает. А ещё он помнил свет, который был прямо над ним. Он был розоватым и раздражал его, но не помнил, откуда он, собственно, взялся. Ещё была женщина. В возрасте, но очень красивая. Из тех лощеных ухоженных цацек, которые перед ним не раздвинут ног даже ради спасения жизни. Про неё он помнил только то, что она стояла рядом и улыбалась ему. Но это бред и вряд ли, если только он не принял какую-то шлюху за красотку. На утро его деньги были при нем, и он знал, что не оплачивал себе женщин. Может, Фарлонг? ~~~ А потом он всё же вспомнил. Вспомнил, бездна его раздери, обмирая от ужаса. Они смотрели на открытие церкви Тира во дворе Крепости. Бишоп сунулся внутрь, чтобы забрать Капитана и увидел, как она говорит со жрецом, стоя у алтаря. Стандартный для любого храма богов свет лился на них сверху. Немного голубоватый, он был холодным и неприятным. Фарлонг услышала его шаги, подняла голову и улыбнулась ему, и он, блядь, вспомнил. Он тогда в очередной раз шокировал ее, чуть ли не зарычав вслух, резко развернувшись и хлопнув церковными дверями так, будто желал чтобы новенький храм рассыпался в щебенку. Ему хотелось орать прямо там, где он стоял, но выдержки хватило: Бишоп вскочил в седло чьей-то не распряженной лошади и галопом умчался прочь, проигнорировав возмущенный окрик. Только убедившись, что отъехал на достаточное расстояние, он спешился, набычился, сжал кулаки, выдохнул и рассерженно заорал в равнодушное небо: — Ииидиоооот! ... ну а потом пришлось ловить шарахнувшуюся животинку, таким же галопом возвращаться, лихорадочно собираться, так же лихорадочно мчаться в Невервинтер. Устроил себе приключений на задницу, которая сжималась от страха: как об этом можно сказать?! Как об этом можно сказать сраному рыцарю, блядскому капитану, целой ебанной Крепости? Чьё слово закон? Да его же повесят просто для решения проблемы, и всё! Оставался один единственный шанс, но судья Олаф Ускар, с каменным лицом и неодобрительно поджатыми губами, вручил Бишопу документы. Следопыту захотелось трусливо сбежать. Исчезнуть, только его и видели! Но так не выйдет теперь, да? ~~~ Они шли в Западную Гавань с отвратительным эскортом в лице паладина и друидки. Все трое должны были осмотреть руины Иллефарна, где случился старый бой, в котором погибла Фарлонгова мамаша. Сразу было видно, что девице здесь не рады, хоть её и принимают, как свою — говно, конечно, воняет, зато своё, родное. Их старший, Георг, даже попытался быть дружелюбным, наметанным глазом выделив того, кто был ближе Фарлонг по духу, а значит, и в дружки годился: — Привет, парень! Дай угадаю, ты подцепил её в какой-нибудь занюханной таверне? Н-нууу, ладно — это удобно. Не то чтобы он намеренно тянул волыну, просто к слову не приходилось. А теперь пришлось. Судный момент! Бишоп улыбнулся как мог нахальнее: — Х-ха! Точно. А когда мы поженились, она и вовсе в отключке была. Он даже дышать перестал, так пристально посмотрел на Фарлонг, но... она захихикала, подтверждающе подшучивая Георгу: — Была самой желанной невестой — тише воды, ниже травы и без сознания! А-ха-ха! Девушка, в сопровождении Георга и Элани, двинулась дальше. Бишоп хотел было уныло поплестись следом, но его ухватил за локоть Касавир: — На минуту. Они отошли к выпасу, облокотившись о забор и наблюдая за коровами. Касавир очень ровно произнес: — Я — паладин бога правосудия. Я чую ложь. Или то, от чего она рождается. Если сосредоточусь, конечно, но я никогда не спускаю глаз с тебя, Бишоп. — Мне уссаться, как неинтересно. Что тебе надо? — Ты не лгал. Впервые. Касавир, также неодобрительно, как Олаф Ускар неделю назад, поглядел на Бишопа: — Не понимаю, почему вы сохранили это в секрете, но это не мое дело. Мне тебя поздравить? Бишоп набрал в грудь побольше воздуха для наглой отповеди на одном дыхании и... сдулся, зло буркнув: — Она не знает. Нет-нет, паладин не стал рассыпаться на всякие «Что?» и «Как это так?». Он просто устало зажмурился, очень медленным жестом помассировав переносицу между большим и средним пальцем. Спокойно, будто читал проповедь в церкви, он произнес: — Молю тебя, как соратник, как человек с которым из одного котелка едим — пожалуйста, объяснись. Его ровный тон бесил неимоверно, но не то чтобы на мили вокруг был другой человек, хоть сколько-нибудь заинтересованный... нет, один человек был, но она его убьет, если узнает. А этот, глядишь, поводит своим крючковатым носом по их тирранским судебным книжкам, и найдет законный способ спасти Бишопов зад. Если уж не ради Бишопа, то ради капитанши. Ситуация была нелепая, но коли ты так сказочно облажался, так сам и заслужил: — Мы праздновали ее звание оруженосца. Она боялась, что ею будут манипулировать. Злилась на Нашера. Потом развила свою мысль и рассказала, что боится, что если она умрет, а это может случиться в любой момент, то Нашер, будучи последним козлом, присвоит короне все, чем владела его дворянка, просто потому, что у нее нет официальной родни. Её приемный отец не вписал ее как дочь в Большую книгу ее деревни. И она сделала мне предложение. Сказала, что лучше её лошадь, сапоги, меч и драгоценности достанутся мне, чем Нашеру. Взгляд Касавира стекленел тем сильнее, чем больше нелепости Бишоп выкладывал. А тот продолжал ковырять душевный свой нарыв: — И я согласился. Потому что мы оба были ни-ка-кие. Нам было пиздец как весело и мы считали, что нагнули и выебали каждого лорда в городе. То, в каком состоянии мы были, должно было нас защитить — ни один жрец не посмел бы нас женить. Но, как ты помнишь, некоторое время в квартале торговцев стоял шатер жриц Сьюн. О-о-о, эти бляди решили, что сама богиня привела к ним наши сердца. Они обязаны были это сделать, скрепить узами новую любовь. И сделали. А на следующее утро сучки даже передали записи Ускару. Тьфу! Бишоп видел, как побелели костяшки на кулаках Касавира, так сильно он сжал прутья забора. Хотя тон паладина был спокойным, было понятно, что он умирает от смеха в душе: — У тебя такой тон, будто с зубов яд вот-вот закапает. В чем проблема сначала рассказать, а потом развестись с драгоценной своей половинкой? Яд и правда просочился в каждое слово ответа следопыта, когда он достал из-за пазухи свиток: — Потому что я вспомнил обо всем только на прошлой неделе. Смотри как бляди позаботились — «присвоить жене фамилию мужа» — ебаный в рот! Понимаешь? Ни один приказ Фарлонг за последние месяцы не был законным. Меня, блядь, повесят из-за блядей! Вместе с женой! За мошенничество с деньгами казны и подставным именем. А теперь вопрос на сто золотых: у меня вообще есть фамилия, как думаешь? Ты сейчас умрешь, паладин — я Свайнхердсон. Касавир дышал мелко и часто, но рожу держал, хотя жилы на шее натянулись и дрожали. Следопыт бы его пожалел, но, честное слово, мужик очень хорошо понял, в какой опасности находился. Если бы он издал хоть один фыркающий звук, даже кашлянул бы, Бишоп вогнал бы ему кинжал в глотку просто от досады. И тут ранее посеенная фраза проросла сквозь туман её пьяного забытья. Из-за реки раздался полный ужаса визг: — Би-и-ишо-о-оп!!! Да-да, и цветы непременно из королевского сада в качестве компенсации, раз уж это на всю жизнь, а у неё нет свадебного наряда и всего, чего бабам положено. И самая романтичная песня северного побережья, пусть и пьянющими лужеными глотками, потому что так положено, свадьба же. И обжимания с поцелуями, потому что брачная ночь и все дела. Касавир шумно выдохнул, сдавленно проговорив: — Если вы не подтверждали брак, его можно аннулировать. Вы просто подтвердите это перед лицом Ускара — не я один чувствую ложь. И никто никого не повесит. Вы же... нет? — Нет. Это правда? Паладин, ты сейчас разом окупил свое присутствие в компании и... Бишоп ловко спрятался за широкой спиной Касавира, используя его как щит. Потому что бегала счастливая новобрачная очень быстро.