На нашей могиле

Белый песок под ногами периодически перебивался камушками, мягкий, просачивался сквозь пальцы, утягивая за собой, но мы не тонули, мы шли вперëд, к погребальному горизонту. Он тянул еë за руку. Микаса не то чтобы сопротивлялась. Она вообще мало что чувствовала, кроме бьющего по исхудавшим щекам морского ветра. Но Армин всë равно держал крепко, однако нежно, боясь, что ускользнëт его последняя ракушка. Последнее напоминание о заостровной зелени глаз и жизни до моря. По приближению к роковому мокрому берегу-обманщику шаги становились всë медленнее и неохотнее, а ветер — сильнее. Он поднимал песчинки, путал их вместе с мыслями в светлой голове и заново отросших волосах. Армин сжал мозолистую ладонь Микасы, как сжимал с подросткового возраста клинок. Только вот теперь клинок не исполнял защитную функцию, теперь была очередь Армина защищать блестящее лезвие. Микаса не оружие. Не оружие, в долгу убившее Эрена. Микаса — сильная женщина, отрубившая голову самому важному человеку во всей еë жизни. Микаса — сильная женщина, которая наконец-то ломалась. В небе серо и пусто. Умиротворяющий звук волн, неспокойных и близких, вселял ужас. Армин захлебнул полные лëгкие солëного холода и почти подавился чувством неизбежного. Остановились. Упëртым волнам не хватало специально высчитанного сантиметра, чтобы дотянуться до их босых беззащитных ног. Микаса спряталась от пышущей равнодушием морской пасти за спину Армина. Прошло много лет, его плечи расправились и окрепли, от них пахло хлебом, горечью и остатками семьи. А ветер всë усиливался. Развевая шарфик, извечно повязанный вокруг шеи Аккерман, как восьмиузловая петля для добровольного суицидника. В скользких завываниях, разбивающихся о скалы, можно было разобрать смех и плач поднебесья. Ноги быстро синели и мëрзли, Микаса прижалась ближе и прислонила одну ступню к открытой закатанной штаниной икре Армина в поиске тепла. Физического не было, другого оставались крошечные запасы. — Давай. Быстрее начнëм — быстрее закончим, — сказал Армин, не зная, закончится ли это всë когда-нибудь на самом деле. С новым цепким порывом его слова донеслись до Микасы на пару с дрожью, и она сжала родные плечи до боли и своей, и его. Микаса должна была. Она всегда должна была что-то: позаботься, защити, убей. Микаса всегда должна была то, что делала. Армин не торопил. На берегу они были одни. С некоторых пор они в принципе везде были одни. — Боишься шторма? — фальшиво улыбнувшись навстречу невзаимным объятиям потемневшего в синем водоëма-мечты, поинтересовался Арлерт. — Нет, — ответила Микаса, развязывая шарф. Он так ей гордился, что не мог сказать этого вслух. Сам бы не осмелился. Распущенная чернота волос забавно кружилась, глаза лишь на толику больше и грустнее обычного. Ткань в руках — раритет. Каждая ниточка заучена, каждая потëртость поцелована, каждая ранка залатана, как учила мама. Шершавый, устало-красный, обещанный быть выкинутым шарф. — На раз-два-три? — Армин накрыл еë руки своими и покрылся мурашками не из-за холода. Посмотрели друг на друга прямо. В еë радужках отражался Его последний взгляд из мëртвой зелени, запертый там навсегда. В глазах Армина же — карта мира, маршрут от трëхстенья до смерти. Время пути: 13 лет. Пройдено: 4 года. Осталось: 108 месяцев и выкинуть шарф обезглавленного своим единственным щитом Эрена Йегера. Эрен Йегер. Армин грустно улыбнулся. В еë глазах — назревающий шторм, в его глазах — взволнованное море. — Раз. Счастливая троица неизменных друзей разгоняет хулиганов по безмятежному городу, листает драгоценный дедушкин фолиант и мечтает вырваться из клетки; бьëтся маленьким клювом о решëтку. — Два. Кадетский корпус. Позже искривляющиеся в предсмертной гримасе ужаса лица товарищей. Крылья свободы нашивками спины и плеч, практически под самой кожей. Солью першит в горле, ракушками колется дно. Птицей кувыркнуться в долгожданном воздухе, расправить свободу и прямиком дальше, к горизонту. Чтобы с острова трупов на неизведанные материки, где живëт предательство, свежее хихиканье Костлявой и правда. Положенные сердца за человечество, за истину, за... что? За что? Разве оно того стоило? Вот что спрашивает еë взор сейчас: «Стоила ли того твоя мечта? А мечта отца Эрвина и его самогó? Мечта Леви отомстить Звероподобному? Мечта Ханджи разгадать загадку титанов? Мечта Эрена уничтожать, убивать, истреблять всех до единого? А моя мечта просто быть с ним? Стоила ли того твоя мечта увидеть море, Армин?». Арлерт оглянулся на танцующий в предвкушении водоëм, бывший смыслом его жизни и потопивший цели жизни остальных. Наша мечта стала нашей могилой, на которую мы пришли отпустить. Если бы загробная жизнь существовала, Кенни бы понимающе усмехнулся. Да, мы напились сполна, непутëвый дядюшка Сильнейшего воина человечества. Так, что через ноздри пошло и откашливалось с кровью. — Три. Шарф летел красиво. Словно птица. Запутался в крыльях, был подхвачен голодной водой и бесследно исчез. — Хэй, Микаса? — задумчиво позвал Армин, всë ещë пытаясь выловить его глазами. Между пальцев неизбежно остывало ощущение памятной ткани. — Что? Никто не плакал. Перед ними и так было пролито целое море слëз. — Ты в детстве вроде занималась шитьëм? Микаса угукнула, неверяще ощупывая голую шею. — Может, свяжешь нам пару новых шарфиков?