Семейное счастье

Впервые я задумался об этой повести три года назад. Просто решил поиграть с «вау-эффектом» и сюрром, к тому же почему-то в то время загонялся по описанию пустынь. Разрабатывать же полноценно сюжет (чтобы скрыть сюр хоть какой-то логикой), концепцию мира (мифологические поиски мужчин и психоделическая бытовуха женщин) и, собственно, писать начал два года назад с лишним. К сожалению, из-за того, что слишком много времени ушло на такой небольшой по объёму текст, мир «Семейного счастья» мне откровенно наскучил. Но дописать было делом принципа, к тому же Никитос настаивал на том, чтобы закончить труд. Никитос, привет! В итоге, старые сцены были собраны, переработаны, многие наброски — отброшены в сторону, чтобы за разумные неделю-месяц закончить-таки ставшую душной для меня фантасмагорию. Можно даже заметить, что технически первые четыре главы (написанные где-то два года назад) отличаются от двух последующих и двух финалов (написанных относительно недавно). «Лазарь» так вообще состоит из плохого вступления двухлетней давности, недавно набранных диалогов и уже как год созданных описаний, — в общем, из обрывков трёх вариантов одной и той же сцены. Ненавижу эту главу искренне:) Не увидели свет очень, по моему мнению, дикие (а потому прекрасные) образы и сцены. Например, такие: 1. Искатель ночует в доме, отличающемся от остальных тем, что в нём живут двое мужчин, без женщины. Если для читателя должно сразу стать очевидным, что это гей-пара, то искатель придёт к этому не сразу, к тому же хозяева избегают разговоры на эту тему, чтобы не вызвать осуждение или даже агрессию со стороны. Примет их искатель или нет — зависит от настроения автора, но фактом всё равно останется то, что их принял дом. Мифологический образ (не несёт смысла, но наполняет сцену деталями, стилизует описания) — Дионис и Ампела. Вино и пихтовое пиво. 2. На этот раз искателю удалось попасть уже в дом с традиционной семьёй: заботливой женщиной, принятым ею мужчиной и даже детьми (всеми девочками). Изначально кажется, что изюминкой дамы с дочерями являются чёрные белки глаз — неформальная мелочь жизни. Позже станет ясно, что это не всё. Хозяйка может принять только того мужчину, который согласится на условие: быть съеденным ею после своей смерти. Сцена должна вызывать чувство тревоги в то же время умиротворения. Искатель приходит к выводу, что вряд ли бы смог построить семью с человеком, который в будущем сожрёт его тело. Мужчину же это не смущает нисколько, он искренне наслаждается своей женщиной и дочерями. Мифологический образ — Геката. Ведьмы и матриархат. Это самые запомнившиеся мне сцены, к тому же от которых даже сохранился план. Должно было быть ещё много чего с раскрытием «круговорота мужчин и женщин в природе», каждый дом должен был выглядеть как утрированная культурная выжимка (советская многоэтажка, японская бамбуковая хижина, готический храм…) — в повести были показаны лишь греческий храм циклопихи и американская дача Елены. Сама Елена должна была между приключениями искателя переживать ещё больше сюрреалистического бреда, выворачивающего её наизнанку. Даже хорошо, что «Семейное счастье» было значительно сокращено — героине не пришлось страдать. К чему вообще это послесловие? А к тому, что я надеюсь: кто-нибудь возьмёт этот резиновый, как угодно подстраивающийся под автора мир и напишет что-нибудь своё. Ну а вдруг. Работать мне с ним надоело, но погрузиться в чужое переосмысление всегда буду рад