Поцелуй луны

Грязь. Идиотская грязь. Мерзкая слякоть всех тех цветов, которые представляет себе человек, когда слышит слова на подобии «серая повседневность», несомненно все оттенки серого, коричневый, напоминающий говно, смешанное с песком, темно-зелёный и почти что чёрный, уходящий в непонятную, отчасти блеклую синеву. Наверное, грязь — одна из главных причин, из-за которой Рыжий ненавидит весну. —«Уёбощное время года…» — проносится в рыжей голове в сотый раз, когда парень вновь смачно вляпывается в одну из длинных глубоких луж, вода в которой была точно такого же мутно-серого цвета, как и небо, усеянное грузными, стелющимися почти у самой земли, кучерявыми облаками. Как же Шаня раздражает вся эта сырость, слякоть, грязь и прочее. Как же его раздражает весна! Это идиотское солнце, которое уже месяц светит неугасимо ярче и от которого у Рыжего лезут эти ебаные веснушки! Эту пыль, которая валяется в обилии на всех дорогах, тротуарах, витринах родного магазинчика, и на которую у Шаня аллергия, поэтому с утра он похож на Ванпачмена, и все даже маленькие ранки гноятся и опухают, и Шань даже серьги надеть не может. И плевать, что сережки его бесят больше всего из перечисленного. Эти чёрные маленькие точки, словно цветы или капли тёмной гуаши, ажурно растёкшихся на бумаге, пестреют на светлой коже в этих блядски-рыжих, как весь Мо — блядски рыжий, веснушках. О, Шань ненавидит их почти так же сильно, как и того, благодаря кому они собственно появились. Это украшение темнее, чем его душа, чем его глаза, мерзкие, гребанно большие и такие мать их ахуенные глаза, цветом похожие на ту самую грязь, грязь в бездонных лужах, в обилии заполнивших город. Серьги сверкают в солнечных бликах подобно его улыбке, мерзкой, гадкой, уебощнее даже улыбки дьявола, улыбки Ли, но иногда настолько светлой и доброй, что затмевает это чёртово солнце, улыбке. Подонок, мажор, льстец, любимчик всея школы, и наконец просто красавец, — Хэ Тянь. Который Хэ ёбаный Тянь. Всей своей душой и телом похожий на те подарки, отнюдь не скромные подарки, которые преподносит он, издеваясь над Шанем, заставляя его смущаться, злиться, орать и даже блять теряться в собственных эмоциях. Хэ Тянь, по воли которого он чуть не лишился целости колен. Тот самый Хэ Тянь, который свалил с уроков. Тот, которому отлетел в глаз при попытке расколоть орех. За которого Мо испугался, потому что, блять, это, наверное, настолько больно, как и когда тебе ржавой иглой протыкают мочки ушей. Тот, который рычал от боли, прижавшись лбом к шаневской шее. Тот, который поднялся спустя минут восемь, или семь, пока Шань нервно, даже слегка испуганно проводил рукой по тёмным как уголь или глубина луж,  волосам и умолял, чтобы тому было не больно. Поднялся с окровавленным глазом и царапиной в пол-лица. Словно ему каждый день грозит потеря зрения, пускай он и преувеличил с этим, как всегда. Хэ Тянь, за которого Мо испугался в тот момент настолько, что даже не пытался как всегда злиться и орать как агрессивный, озлобленный на весь мир подросток. Которого силком и пинками затащил в мед.пункт, из-за испуга за которого все внутри дрожало и тряслось, венка на шее пульсировала, заставляя нервно сглатывать каждые пять минут, а сердце билось о ребра и грудную клетку, будто бы хотело выпрыгнуть, разбивая те в клочья, и приземлиться прямо в руки Тяня. Которому притащил пластырь на следующей перемене. —«Блять» — обречённо выдохнул Шань, роняя лицо в ладони и опираясь на фонарный столб, стоящий рядом. Опять все мысли только о нем. Весь день он провел в каком-то мутном, полностью его поглотившем тумане несвязанных, не вяжущихся между собой, размышлений. То ему в голову вновь лез образ придурка с кровящим веком, от чего Рыжий дергался, неровно срезая кожуру с манго и чуть не роняя нож. Потому что это страшно. Это пиздецки страшно видеть, как Тянь смотрит исподлобья, буравит взглядом насквозь. Как течёт из его левого ока темно-алая, густая кровь, похожая на разбавленный гранатовый сок. Шаню вновь кажется, что в этот момент Хэ плачет кровью. —Заебало— тихо произносит Мо, массируя переносицу, усыпанную веснушками, и достаёт мобильник, уже пару минут вибрирующий в заднем кармане брюк. На экране ярко светится имя контакта, рука с разбитыми в кровь костояшками уже тянется к кнопке «Сбросить» Рыжий заебался за день, за время перемены, во время которой таскал Тяня с кровящим глазами по школе, за смены в магазине и требовательных покупателей, он просто заебался. Но Хэ Тянь на то и Хэ Тянь, чтобы только мысль о том, чтобы его звонок сбросить, вызывает в Шане тихую злость на самого себя и несомненно смущение — самые два пожалуй самых ярких чувства, которые связаны с этой зазнавшейся мажорной задницей. Его гложет сама мысль о том, что он хочет оставить ублюдка, несмотря на все обилие своих дурных качеств, не раз приходил ему на помощь, несмотря даже на то, что Мо первое время отвечал лишь руганью и злостью. И она же заставляет краснеть до кончиков ушей, стоя посередине улицы. —«О боже блять, Мо Гуаньшань, сбрось уже и все» — думает Рыжий. И не выдерживает. Ему просто сука необходимо убедиться, что с Хэ все хорошо. Хотя бы в относительном порядке. —Хули надо? — Уставшим баритоном спрашивает Мо, поднимая трубку к уху. —И тебе доброго вечера, малыш Мо— Звучит до боли знакомый, слегка приглушенный тресканьем, довольно-ленивый бас с хрипотцой. Тянь издевается. Как всегда. —Я спросил с хера ли ты мне названиваешь после смены! Я устал как собака блять! — Шань почти орёт в трубку. На сегодня его благородие закончились, нефиг к хорошему привыкать. Пару секунд Тянь просто дышит в динамик. Шань невольно напрягается, слушая убыстряющееся биение сердца, которое слышно из-за стоящей немой, мёртвой тишины в полупустой квартире Хэ. Челюсть Мо твердеет, словно превращаясь в камень, брови стремятся соединиться в одну изогнутую линию, а полоска на лбу расширяется. Рыжий чувствует, как его собственное сердце невольно пропускает один удар, пока Тянь продолжает молчать, нагнетая и на без того напряженную атмосферу, и усиливать эффект могильной тиши, стоявшей в его квартире. Шань даже слышит его сбивчивое дыхание. Рваный вдох, такой же рваный выдох, и снова вдох. Наконец, когда Рыжий понимает, что чтобы сейчас Тянь не сказал, какую-бы извращенную дурость не вытворил, он сделает буквально все, что только тот попросит. —«Только, блять, не молчи. Не молчи, Хэ Тянь» — Рыжий вновь умоляет. Наконец брюнет на другом конце провода шумно сглатывает и проводит языком по сухим губам. Шань больше чем уверен, что Тянь облизнулся, прежде чем прервать смертельную тишь, повисшую между ними. —Малыш Мо— Хэ произносит спустя ещё пару секунд и вновь делает паузу. —Приходи ко мне— Его голос, абсолютно безэмоциональный, ледяной, звучит словно воздух, вылетающий из-под лопастей вентилятора. Или холодный зимний ветер. —Пожалуйста— Шань задыхается от того, насколько сейчас умоляющий и не похожий на его самого голос у Тяня. В нем нет привычной насмешливо-издевающийся интонации, нет холода или равнодушия, нет ничего из того, что обычно звучит в этом хриплом басе. Шаню кажется, что Хэ плачет. —Блять, ты…через полчаса буду — Мо не в силах это вынести. Облик Тяня в ссадинах и синяках, в крови, в увечьях — это неправильно, это ненормально. Это совсем не вяжется с тем богачом-наглецом-извращенцем, чью мерзко улыбающуюся рожу он привык видеть возле себя, и которая доставляла ему некую уверенность. Уверенность в сегодня, в завтра, просто блять в жизни. Пока Тянь был рядом, все остальные проблемы казались такими мелочными и не стоящими шаневского внимания. Он был олицетворением идеала для многих, и лишь для Шаня — человеком, у которого есть свои тайны, чувства, эмоции, мысли, пускай последнее он частенько озвучивал, да и в такой форме, что тут же огребал по больной башке. Мо обязан разобраться в том, что творится в душе Хэ. Потому что больше просто больше это некому сделать. Потому что больше некому бросать трубку и набирать короткое сообщение матери о том, что он задержится на работе. Больше некому херачить через полгорода, некому ждать электрички в метро, хмуро оглядывая тех немногих, кто спешил куда-то в такое время, некому слушать мелодию, льющуюся из старых наушников, некому ебашить в попутный продуктовый, ведь у Тяня наверняка нет продуктов, и некому стоять в нерешительности перед дверью Тяня, не решаясь позвонить. Хотя, наверное об этом мечтает каждая девчонка, которые вьются возле Хэ как мухи у говна. Но вот позволено это только Шаню. И он сейчас, ритмично стуча ногой в чужую дверь и испепеляя ту хмурым взглядом, только сейчас понимает, насколько же он этому сука рад. Спустя всего каких-то пару мгновений, показавшихся Мо целой вечностью, замок щёлкает, а дверь растворяется. Пару секунд медовые глаза привыкают к полутьме, стоящей в квартире, то фокусируясь, то расфокусируясь, и наконец замечают высокий силуэт, опирающийся на косяк стены, отделяющей кухню от коридора. Шань разглядел неуложенные, валяющиеся спутанными космами на голове, угольно-чёрные волосы, волевую, твёрдую челюсть и широкую спину. —«Ебать он зловещий» — невольно отшатывается Мо от силуэта, на пару секунд теряя равновесие. Тёмная фигура тут же бросается вперёд, сильные руки сжимают талию до звёздочек в глазах, Хэ наклонятся к нему так близко, что Шань может разглядеть каждую его ресницу. Взгляд медовых глаз скользит по небрежно растрепанной челке, бледному лбу, прямому острому носу, сухим губам, пестреющим в ухмылке и двум тёмным-тёмным, темнее самой ночи, темнее души дьявола, зрачкам, обтянутым серой радужкой с светлыми бликами. Судя по виду, Хэ чертовски зол или расстроен. И разумеется Мо заметил иссиня-лиловый синяк, чернеющий вокруг правого, пострадавшего, глаза Тяня. Зрачок, пускай и прищуренный от фингала, сиял подобно луне, которая, словно большой круглый диск, выпирала из верхушек домов в окнах Тяня. —Бесстыжий уёбок— Шань совсем не желал тонуть в в глазах Хэ, потому решил просто отвернуться. —Не трожь меня. — Мо вырывается из цепкой хватки, скидывая на пол рюкзак с учебниками, пробывший с ним весь сегодняшний суматошный день, и хватает Тяня за подбородок. —Хули с глазом? Тянь смерил его ледяным, изучающим взглядом с головы до ног. —Луна поцеловала— Наконец произносит он, прикрывая глаза. Цепкими, чувствительными пальцами Шань ощутил как Тянь расслабляется от его прикосновений. Задервенелая челюсть оттаивает, скулы становятся мягче. —Пиздец смешно— Рыжий отпускает чужое лицо, удостоверившись, что Тянь лез решать очередные шаневские проблемы и не огреб ещё сильнее. —А если не придуриваться? — Мо сам не понимает, что он творит, зачем и хули вообще творится. Слишком сложно. Слишком много ощущений. У него слишком сильно сжимается всё в груди, когда он видит ледяную маску вместо Хэ, слишком сильно алеют уши, а мочки вообще окрашиваются в малиновый, от понимания того, что именно его прикосновения рушат к хуям собачьим всю эту наигранную холодность и мрачность. Слишком сука странно. —После школы отёк пополз— Хэ закрывает глаза, поднимаясь в полный рост и вытягивая Шаня. Тому в зловещем полумраке кажется, что он попал в триллер. —И чего это ты блять не в больнице? — Мо хмурится чуть сильнее, снимая сырые, испачканные в грязи кроссовки, швыряет их рядом и проходит в студию, все остальные комнаты которой зависли в кромешной тьме. В зале клубится сигаретный дым, горький запах щиплет глаза и настырно лезет в ноздри. Шань шагает через всю комнату, отпинывая от себя те немногие вещи, что валяются под ногами, и открывает верхнюю створку окна нараспашку. —Воняет тут у тебя пиздец. Прекращай курить. Мерзко. —Моя квартира, имею право курить, где хочу — Тянь, следуя за Мо словно тень, останавливается подле него и смотрит исподлобья, словно хочет сказать какую-то прискорбную весть, и тянется к карману, из которого торчит верхушка от пачки сигарет. —Если хочешь, чтобы я приходил по первому твоему писку, соблюдай мои требования — Шань выхватывает из чужих рук сигареты и кидает в мусорку. От Тяня несёт никотином и чем-то тяжёлым, морским. Похоже на отголоски одеколона. —И вообще, пиздуй в ванну, умойся. Выглядишь хуже смерти— Мо по-хозяйски оглядывает студию, толкая Тяня одной рукой к двери в ванну, а второй устанавливая рюкзак с продуктами на стол. Тянь смеряет его ледяным взглядом, хмыкает, закатывая глаза, и идёт к ванной, не удосуживаясь включить свет. Шань заёбано выдыхает, открывая второе окно, чтобы выпустить клубы сигаретного дыма, запаха, вечно преследующего Хэ Тяня, и включает свет на маленькой кухоньке. Этот уёбок кажется что-то говорил об ужине пару дней назад, пора вернуть должок, приготовив отменное рагу. Может хоть запах домашней готовки перебьет этот ужасный дым?

***

Хэ Тянь чуть сильно ударил по стенке душевой. Нахуя ты припёрся, долбоёб? Брюнет зажмурился. Вода, похожая скорее на кипяток из чайника, частями капельками застучала по угольно-грязным патлям, широкой спине, усыпанной редкими шрамами, и по прямому носу. Несколько попали на подбородок и глаза. По немного зажившим за день царапинам. По фингалу, гулкой болью отдаваясь в виски и переносицу. Тянь выпрямился, вытирая костяшки левой руки о стену, и подставил лицо под жёсткий, резкий поток горячих капель. Боль. Ему нужно больше физической боли. Пусть эти ебаные капли попадают в синяк чаще, попадают сильнее. Боль, разрывающая виски, помогает отвлечься от другой. От той, что разрывает стенки мозга и нейронные связи. Боль мыслей. Нахуя ты припёрся, долбоёб? Вновь спрашивает Тянь у себя в голове Мо Гуаньшаня. И тут же со всей силы бьёт второй рукой по стене. —«Хэ ёбаный ты Тянь, ты же прекрасно знаешь, почему он припёрся» — не в силах сдерживать эмоции, брюнет улыбается навстречу кипятку. Мерзкая ухмылка растягивает его лицо так, что врагу не пожелаешь. Синяк отдаёт глухой болью, что заставляет смачивать щёку невольными каплями слез, которые тут же смывает кипятком. О да, Тянь знает, прекрасно знает, почему Мо пришёл. Он знает, сколько часов сидел и смачно выкуривал сигару за сигарой, глядя, как темнеет за окном, как проносятся грузные, кучерявые облака, как дождь колотит по по стеклам, как ржавеет небо во время заката. Сидел и думал, мысли разрывали голову, давили изнутри на черепную коробку и нашептывали ужасные слова, которые не выдерживали его барабанные перепонки. Хэ ронял лицо в руки, его глаза расширились, а сердце колошматило будто бы он марафон бежит, а в ушах всё звенело и звенело, в голове всё разрывалось и разрывалось: «Нахуй, Хэ Тянь, нахуй? Неужели ты не видишь, ему лучше, ему лучше без тебя. Его бесконечные проблемы увеличиваются, пока ты рядом. Ты их увеличиваешь, Хэ Тянь. Просто отъебись от него. Оставь в покое Мо Гуаньшаня, он же сам этого требовал, сам об этом умолял» Тянь резко вдохнул носом, выключая воду. Мутная плёнка на глазах постепенно пропала, а взгляд сфокусировался на ручках душевой. Хэ мотнул головой и вышел из душевой. Пошли бы эти мысли куда подальше. Тянь, не удосужившись вытереться и надеть футболку, вышел в мерцающую полутьму и тихо прошёл к силуэту, помешивающему нечто в большой сковороде. —Не слишком ли поздно для рагу? — Хэ прикрывает глаза, облокачиваясь на косяк холодильника рядом с Мо. Сквозь тонкую щелку одного лишь правого глаза, ведь левый заплыл, он видит очертания силуэта с неровно лежащими рыжими прядями. Они наверняка мокрые к кончикам, Шань всегда моет посуду сразу после её использования и перебирает чуть влажными пальцами непослушные волосы, словно стараясь пригладить те. Эту его привычку Тянь уже выучил, как и многие другие. Он всего Шаня уже выучил. Хэ выучил и хмурый взгляд медовых, словно расплавленных от теплоты глаз, сведенные к центру рыжие брови и глубокую полоску на лбу. Выучил манеру чесать за левым ухом, тонкие, суховатые и наверняка чуть солёные губы он тоже выучил. —Я тебе всё равно ужин должен- Хмуро отвечает Мо, уменьшая температуру плитки и добавляя каких-то специй. —А если я не хочу есть? — Тянь изгибает бровь и щурится, стараясь разглядеть чуть побольше, чем большое пятно. —Заставлю сожрать все до последней крошки — Мо резким ударом делает огонь на плите побольше. —И вообще, хули ты щуришься, как котяра довольный? — Шань подходит ближе и вновь хватает его за подбородок. Удивительно. Тянь видит все до мелочей. Даже светлые блики в его узких зрачках. —Глаз болит? — Мо требовательно смотрит прямо на него, заставляя невольно глядеть в ответ на себя. —Если бы он после такого не болел, наверное, его не было бы — Тянь пожимает плечами, невольно отодвигаясь к холодильнику чуть сильнее. —Заткнись блять. Шутник хуев— Мо дёргает Хэ за ворот рубашки на себя и достаёт что-то из холодильника. Кажется мазь. —Хватит придуриваться, уёбок бесстыжий- Шань опускает Тяня к себе лицом и снимает с мази колпачок. Мо выдавливает нечто, похожее на крем и пахнущее какими-то травами на большой палец и методично растирает по краям фингала. —Что это? Малыш Мо заботится обо мне? — Тянь морщится, двумя руками опираясь в плечи Шаня. Голова раскалывается от каждого ебаного прикосновения. Он сжимает кости Рыжего до звёздочек в глазах, но не смеет сказать ничего из того потока ругани, что сейчас льётся в его голове. —Во-первых, не смей меня так звать, во-вторых, я обещал, поэтому свои обещания выполняю. —Я же вроде не ослеп— Тянь зло усмехается, глядя в окно. По окну опять захлестали капли одного из бесконечных весенних дождей. —Ты останешься на ночь? Там дождь— Хэ жмурится от боли, когда Шань жестоко надавливает на царапину и растирает мазь. —Заодно студию мне вымоешь— Брюнет мерзко улыбается, глядя на капли, вылетающие из скороводы на кафельную плитку. —Блять— Шань тихо матерится, бросая мазь на стол, и бежит снимать рагу с плиты. Горячие капли приземляются на разбитые костяшки, запястья в веснушках, шрамик на руке, который Тянь приметил ещё во время их первых встреч. Мо снимает сковороду, вытирая руки от жгучих капелек масла. —Сам себе положишь- Шань смеряет взглядом окно и масштаб природного бедствия. —Тю, в такую погоду только самоубийца из дома выйдет— Присвистывает Тянь, поедая обжигающее язык и ротовую полость рагу прямо из сковороды. Шань хмурится чуть сильнее и кивает, соглашаясь с Хэ. Ледяные капли барабанят по окну с характерным звуком. Сквозь мутную плёнку на окне видно размытые силуэты зданий, по которым ливень стучит с немереной силой, редких прохожих, спещащих поскорее покинуть полные многочисленных ручейков, луж и грязи улицы, блики от уличных фонарей в окнах, темно-темно серые облака, затянувшие небо и реко проглядывающую сквозь серый занавес луну. Тянь косится на Мо правым глазом. Какая же это всё-таки прекрасная идиллия: буйство природы, играющее в лучших красках своих, и хмурый Рыжий, в душе которого бушует шторм наверняка не меньше этого. В момент Хэ становится чертовски интересно, о чем сейчас думает Мо? Быть может, он злится на погоду, из-за которой не может попасть домой и рассуждает про себя о том, как лучше объясниться перед матерью. Возможно любуется природой, наслаждаясь её силой и безумством, возможно чувствует в ней себя, ощущает себя её частью. Может, злится на Тяня, подонка, который насильно заставляет заботиться о себе, заставляет херачить через весь город в одиннадцать ночи, просто чтобы тот увидел синяк и пожалел богатого ублюдка, который в свою очередь ничего не делает ради Шаня. Злится на себя за то, что каждый раз ведётся на одну и ту же уловку с ночёвкой. Думает о том, согласится ли сегодня спать на кровати, или на диванчике. В любом случае, Тянь знает только то, о чем сам думает, и что гниёт лишь в его душе. Какое мерзкое, разрушающее изнутри чувство живёт только в нем. «Нахуя ты припёрся, долбоёб? Зачем мучаешь меня своим присутствием, и плевать, что я сам умолял об этом» — примерно такие мысли вертятся в темноволосой голове. Тяню больно на это смотреть. Легче просто закрыть глаза, вернее то, что от них осталось, и полностью погрузиться в свои мрачные, упорно ломающие изнутри черепную коробку, мысли. Утонуть в этой вселенской печали и тоске, в всепоглощающей могильной тиши, которая стоит в пыльной полупустой квартире и которую каждый из них не решается нарушить. Он не хочет слышать краткие ругательства Шаня, пропускает мимо ушей краткие слова, не обращает внимание на то, что Рыжик исчез, наверное уйдя в душевую. И в тоже время Хэ боится. Боится до дрожи и табуну мурашек по коже. Боится, что Шань однажды так же внезапно исчезнет и больше никогда не появится. Оставит его одного в этой пустой, пыльной квартире, могильной тишине дождя. Полном, безграничном одиночестве, из пут которого Тянь не выберется уже никогда. Хэ знает, что сам виноват во всем. Он сам грубит и издевается над Рыжим, его слова заставляют Мо орать матом и беситься весь оставшийся день, о боже, зачем Тянь вообще научился говорить! Он не может, не может сдержать себя, не может лишний раз промолчать, или наоборот сказать то, что так нужно слышать Шаню. Он дарит дорогие подарки, которые тот потом выкидывает спустя пару минут, дней или месяцев, как выкинул серьги. Тянь пытается водить его по дорогим ресторанам, кафе, таскать с собой везде, но это нисколько не волнует Рыжего. Ему нужны искренние эмоции, нужен настоящий Тянь, но знал бы он, как порой трудно достать их из себя. Да и к чему доставать то, что внутри себя, когда мир так жесток, холоден и не знает пощады? Тянь уже привык ничего не чувствовать, привык напиваться чужими эмоциями, эмоциями Мо, его злостью, смущением и всем остальным, что могли достать из Гуаньшаня злые шутки и подъёбы. А ведь забота, ласка и нежность слаще, пускай и получить их сложнее. Тянь видит настоящие их так же редко, как редко позволено ему лишний раз коснуться откровенее, поцеловать щеку в веснушках и не получить, обнимать чуть подольше, прижать к себе чужое тёплое тело и бродить по нему руками сколько вздумается, и Шаню бы не принесло бы это чувства унижения и ненависти. Хэ обожает Шаня. Любит всей душой и сердцем, как верный пёс готов следовать за своим хозяином, так и он готов сдерживать себя, сдерживать свою природную злость, язву, в конце концов грусть и тоскливое одиночество засевшее у него глубоко внутри и заставившее измениться, чтобы Шань почаще проявлял свою искреннюю доброту. Тянь рвёт волосы на себе от злости, почему он так поздно понял, что все чувства Мо неподдельные, не глупая маска. Самая настоящая сказка правды и искренности, сад доброты, цветущий из его сердца. Хэ боится однажды залить и застудить этот сад своей грустью настолько, что все прекрасное в Шане утратит свой свет, как умирающая звезда. Чем он заслужил такую милость? Почему Мо вдруг стал его жалеть, позволять обнимать и вдыхать тяжёлый морской аромат, щекотать шею ершиком волос и просто пожалуй искренне любить? Тянь всего лишь очередной грешник, почти что демон в человеческом обличии. Он не достоин любви Шаня. Нельзя, нельзя, нельзя рушить его. Хэ должен уйти, должен исчезнуть, должен не дать самому себе убить доброту единственного дорого человека. Но не хочет потерять его. Очередная дилемма больного сознания, — собственная смерть от одиночества, очередное гниение души или же гибель родной души. Один из тех вопросов, которые вечно пугали Тяня до чёртиков. Ведь он никогда не мог найти на них ответа. Ему легче не думать. Легче просто делать: хамить, дерзить, грубить, доставать эмоции и реакцию из Мо самым мерзким образом. Раньше он полагал, что это именно так. Да и беды все от этого. Наверное, поэтому сейчас так сложно отказаться. Отказаться от мыслей о том, что когда-нибудь он сможет войти в ванную и мирно чистить зубы, пока Шань моется за шторкой. Сможет отказаться от сигарет и больше никогда не курить. Сможет не перекрывать моральные стенания табачным дымом . Что сможет просто, без лишних слов, ругани и пререканий лечь подле Шаня на диван, сможет прижаться к теплому, живому телу и очень долго слушать мирное биение сердца в чужой груди, пока не уснёт, успокоенный тем умиротворением, что висело бы между ними одним огромным, мутным и необычайно лёгким облаком влажного тумана. О Боже, осознание того, насколько призрачны его мечты, заставляет сердце колотиться со страшной скоростью, а лёгкие сжиматься до такой степени, что Тянь не может дышать и начинает судорожно глотать ртом и носом спасительный воздух, из которого все равно ничего не выжать. Он роняет лицо в руки, сжимая корни волос до страшной боли, которую даже не чувствует, переключившись на свои мысли. Угольные глаза широко распахиваются, зрачок пульсирует словно бешеный, становясь то больше, то меньше. Горло сжимает, изо рта вырываются хриплые струйки при попытке дышать. А в голове всё вертится и вертится, играет на всю громкость, лопая границы сознания, одна и та же мелодия. Песнь Дьявола о том, что Тяню суждено умереть в одиночестве, суждено оставить Гуаньшаня, просто потому что он зло, зло во плоти. А зло недостойно такого яркого луча солнца, как Мо. Хэ никого не видит и не слышит, полностью погруженный в свою панику. Он не обращает никакого внимания на Рыжего, который, осыпая беззвучными ругательствами, поспешил к нему, выйдя из душа. Обеспокоенное лицо, чуть более глубокая полоска на лбу, паникующий взгляд — Тянь не хочет все это видеть. Он не посмеет снова причинить боль его малышу Мо. Малышу Мо, который не смеет и прикоснуться, которому страшно от одного только вида Тяня. Да, бывало, что он заставал Хэ не в лучшем расположении духа. Видел и злым, и уставшим, и даже грустным. Но испуганным, казалось бы до смерти, — ещё никогда. Шань продолжил что-то бормотать, пытаясь понять, что случилось с придурком, у которого, порой казалось, чувств нет совсем. Мо осторожно сжал чужие запястья, заставляя убрать руки от лица. Взгляд упирается в чужие опухшие глаза, покрасневшие к краям, и такие…умоляющие. Чёрные, словно сама ночь зрачки болезненно расширены, а один из них расползся во всю ту узенькую полосочку, что видна из-за синяка. Взгляд спускается ниже по лицу, мокрому от пота. Прямой, слегка крючковатый нос, чёткие скулы, тонкие губы — всё это так знакомо. Но Шань привык видеть на лице Тяня наглую ухмылку, привык, что глаза блестят озорными яркими огоньками. Привык, что весь внешний вид Тяня сосредоточен лишь на одном — съязвить, уколоть, задеть, заставить что-то чувствовать, кроме пассивной агрессии типичного подростка, к собственной персоне. Но он совсем не был готов к тому, что Тянь может быть таким уязвимым и открытым. Выкладывать все чувства в одной гримасе боли так же чисто и ярко, как светит бледный шар луны из огромных окон сзади него. Пожалуй, Тянь и есть луна. Холодный, гордый, одинокий. Срань Господня, как же ему это надоело! Он не хочет и никогда не хотел быть гордым одиночкой, запертым в свой болезненный мирок ночных кошмаров. С приходом Шаня в его жизнь пришла весна, пришло солнце и цветение души, которая казалось бы обречена сгнить. Он уже не сможет, просто блять не вынесет жизни без него. Тянь не представляет существования без Мо. Сейчас, видя перед собой размытое от плёнки наступающих слез, обеспокоенное, хмурое лицо Рыжего, Хэ понимает это ярче всего. Без этих хмурых взглядов, без неряшливых вихров волос, без тёплой сытной домашней еды, без этой заботы и можно сказать грубой ласки, Тянь помрёт в канаве. Он не знает, как он жил до этого. Как жил без него . —«Я просто не смогу» — из потока завываний и тёмной паники вылетает наконец, словно белая чайка из пучины шторма, эта мысль в угольной голове. И она, лишь она чудотворным лучом солнца разрушает все предрассудки и домыслы, что строил себе Тянь. Она силой врезается в без того опухшие глаза, и вырывается потоком слез вместе с тихим стоном. —Не… Не смогу — тихо выдыхает Хэ, пытаясь сдержать солёные капли, бьющие из его глаз словно водопад. —Не уходи… Я не смогу без тебя — Тянь задыхается в своих слезах, стараясь не упасть Шаню на руки. Однако у того, видимо, свои планы. Мо на момент хмурится сильнее, затем вдруг расслабляется и мирно выдыхает. —Не уйду — Шань уверенно укладывает ладонь на заднюю часть шеи Тяня и давит, чтобы тот опустился головой в его грудь. Но Хэ хватает лишь на то, чтобы упасть без сил, будто бы он только что разгружал вагоны, и тут же намочить чужую ворот чужой футболки своими слезами. —И никогда не брошу — последнее Шань произносит тихо, ласково поглаживая Тяня по затылку одной рукой и прижимая к себе второй. Рыжий внезапно понимает, что говорит чистую правду. Он правда не оставит Тяня, как бы порой не хотелось того, когда Хэ особенно бесил его. И насколько же проста причина. Шаню становится тяжело дышать от осознания того, почему вдруг так сильно переменилось их общение с этим богатым ублюдком. Оно шаталось из стороны в сторону, переступало все возможные пороки разрешенного и запрещённого и наконец остановилось. А Мо ведь даже не замечал, что в последние дни между ними хуйня какая-то творится. Шань сам не свой, Тянь сам не свой. Ласка, забота, уют — это казалось таким естественным, таким правильным и нужным, что у Рыжего не возникало не капли сомнений о том, что что-то не так. Его любовь стала такой приятной. Эти ненарочные касания, мимоходом проскальзывающие комплименты, колющиеся волосы и первая щетина, хоть Мо и прогонял его пинками бриться. Всё стало привычным, нежным, ласковым. Тёплым. Из-за этого всего Шань кажется сам полюбил. Всем сердцем, добрым сердцем полюбил этого ублюдка, несмотря на все дерьмо и дрянь, что он творит. В такие хрупкие, личные моменты, похожие на тонкую стеклянную вазу, Рыжий особо остро ощущает эту мощную связь между ними и понимает, что от неё не избавиться, её не избежать, как бы не хотелось. Он никогда не сможет избавится от колющего и щемящего чувства внутри, которое жжет словно пожар в лёгких, когда видит Тяня таким — открытым и хрупким. Шань совсем не умеет перекрывать в себе чувства, хотя с виду и кажется, что кроме агрессии в нем ничего нет. И тем более не хочет избавляться от них. Да и смысла нет. Уже поздно, слишком поздно материться, ругаться и строить из себя привычного агрессивного гопника. Теперь уже не вернёшь назад, пора идти дальше — в будущее. Идти под руку с Тянем. Идти, оголяя чувства. Они сидят так ещё минут десять или пятнадцать, пока Тянь тихо хлюпает носом, а Шань осторожно гладит чужие сальные волосы и время от времени вжимается в них носом, вдыхая терпкий дым сигарет, которым наверное пропах весь Хэ. —Ты как? — Тихо спрашивает Мо, на секунду переставая трепать вихры волос на чужом затылке. В ответ Тянь болезненно и тихо стонет, словно выдыхая, и обхватывает Шаня двумя руками, обнимая с такой силой, что кости хрустят. —Всё, вставай. Тебе надо воды— Шань любовно поглаживает Хэ по спине, уложив голову на плечо. Оказывается, проявлять ласку так легко. Тянь нехотя поднимается и смотрит на Шаня заплывшим мутным взглядом заплаканных глаз на мятом алом лице. Губы кривятся в подобии ухмылки, когда стальная чёлка вновь небрежно падает на глаза. Шань выдыхает. Пускай помятый, пускай зареванный, но все равно Тянь. —Спасибо, Малыш Мо — Хэ сжимает шаневские запястья чуть сильнее и перехватывается, проводя пальцами по ладони и переплетая те с чужими. Рыжий осторожно гладит по тыльной стороне ладони большим пальцем и поднимается с дивана, утягивая Тяня за собой. —В любое время — Коротко кивает Рыжий в ответ и идёт широкими шагами к холодильнику, не отпуская тяневской руки. Дверца хлопает, свет включается и тут же гаснет, вода оказывается в руках Хэ. Тянь осушает бутылку в пару больших глотков, вода тонкими струйками стекает по подбородку и блестит в свете луны, словно горные ручьи. Шань осекается, что слишком долго пялится на Хэ, и отводит взгляд. В голову приходят те мысли, до которых раньше не было дела. Например о том, что он стоит в насквозь мокрой одежде, что за окном уже ночь, что он чертовски устал успокаивать Тяня. Задумавшись о своём, Рыжий стаскивает с себя футболку и отбрасывает куда-то в сторону. —Переоденься— Поднимая взгляд, бросает он в сторону Тяня и намеревается идти к шкафу. Хэ резко хватает Мо за руку до хруста костей и шумно вдыхает носом. —Не уходи. Совсем. Даже на метр — Срывающимся на болезненную хрипоту голосом шепчет брюнет, заглядывая в чужие медовые глаза. —Долбоеб — Тихо хмыкает Шань и берёт брюнета за руку. —Я тебе не псина цепная, чтобы ни на метр не отходить — Мо ворчит, шествуя во главе этой процессии из двух человек к шкафу и вытаскивая оттуда две первых попавшихся футболки. —Ну и срач у тебя здесь, хоть бы убрался- Укоряет Тяня Рыжий и протягивает одну из футболок, вторую натягивая на себя. Хэ устало хмурится, меняя одежду, и утыкается носом в чужую шею, сжимая плечи, поглаживая большими пальцами те. —На кровати чистое, можешь ложиться — Тихий баритон Хэ приятно успокаивает. Мо чувствует, что ему уже гораздо лучше. Да и выглядит Тянь расслабленным и даже умиротворенным отчасти. —Ещё чего. Я на диване — Мо даже не отпихивает от себя брюнета, вновь хватая его за руки и уводя в сторону кровати. —Ложись, пока я не передумал — Шань толкает Хэ в сторону койки и мечтает оказаться на «родном» диване. —Ну уж нет. Спи сам на кровати — Тянь устало мотает головой в знак отрицания. Он, хоть и вымотался, но не позволит более Шаню жертвовать своим покоем ради него. Мо, переборов желание ответить привычным «Тогда не выёбывайся» и лечь одному на кровать, поднимает подушку с дивана и суёт Тяню в руки. —Заебал— Рыжий толкает его на матрас. Хэ не удерживается и падает в подушку лицом. Пару секунд он лежит так, лунный свет таинственно мерцает на чужих волосах и спине, все ещё слегка влажной от пота. Полный спокойствия и умиротворение вид. —Двигайся, мажорная задница — Шань, позволив себе минутное наслаждение атмосферной картиной, толкает Тяня в бок и ложится рядом с ним на свою подушку. —Ты чего? — Хэ сонно хлопает глазами, откатываясь на свою половину кровати. —Сам же сказал, что я могу спать на кровати. Или амнезия нахлынула? — Мо усмехается, его губы кривятся в ухмылке на одну сторону, а руки оглаживают чужие ладони. Тянь беспечно улыбается ему в лицо, прикрывая глаза, и обхватывает Шаня одной рукой. —Спокойных снов, малыш Мо — Хэ бормочет сквозь сон. Его лицо полностью расслаблено, что не может не радовать Мо. Чёлка небрежно падает на глаза, прикрывая те, а отёк, кажется, начал спадать. Мо позволяет себе улыбку, понимая, что Тянь уже спит и все равно ничего не увидит. В последнее время его рожа не вызывает ни гнева, ни отвращения. Мо даже согласен с всем тем стадом баб, что вьются вокруг Хэ, в том, что он, хоть и ублюдок, но милый ублюдок. Настолько милый, что хочется лыбиться во все лицо в мерзких веснушках, от одного вида его спящей морды. Рыжий утопает в его объятьях ещё с полчасика, нежно поглаживая чужое лицо от линии губ до чернеющих на белоснежном лбу бровей, и проваливается в сон