Streets

      Одетта осознавала, что ей и впрямь боязно, когда почти что каждый день средь ночи непонятные существа горланят подобно иерихонской трубе, а шелест листвы напоминает быстрый бег обладателя столь мелких лапок, но словно бы огромной пасти. Воображение разыгралось чересчур — женщина этого никак не отрицала — но мало ли, постоянно трубила ей паранойя, вдруг за звуками ночной природы, что звучали просто ужасающе для оставшегося тет-а-тет с ними человека со слабой душевной организацией, могла подкрасться невзначай истинная угроза, что, безусловно, сполна воспользовалась услугами прикрытия по воле самой природы?       Одетта никому не признавалась, но ей очень и очень страшно, до дрожи в теле. И, к её же несчастью, она не умела засыпать настолько быстро, дабы не услыхать даже намёков на пробуждение устрашающей какофонии. Даже в детстве не боялась таких она мелочей, с иронией подмечала про себя женщина всякий раз, когда бестолково пялилась в потолок.       Одетта прекрасно понимала, что это странно, но тем не менее это не останавливало её от того, дабы наконец об этом кому-нибудь признаться.       И сомнительно было признаваться именно Леви — да-да, это её муж, что и так ясно — но, учитывая его уникальную способность поддерживать её в подобных ситуациях, от этой идеи следовало бы держаться подальше.       В итоге женщина решается признаться. Правда, ей стоит постараться сделать свою проблему более убедительной в глазах человека, который редко испытывает животный страх, что кажется почти невозможным. Слишком, слишком сложно.       — Вот думаю я, — начинает издалека Одетта, — что в последний час я почти не сплю. Не хватало бы ко всему прочему бессонницы…       И для пущей убедительности со всей душевной тяжестью вздыхает, искоса поглядывая на пьющего чай Леви.       — Выпей чай с ромашкой, — лениво отзывается мужчина, явно измотанный после долгого и знойного летнего дня. — Успокаивает.       — Думаешь, не пила? — с ноткой иронии вопрошает Одетта. — Дело в ином…       Она загадочно замолкает и отводит взор, наводя интригу, которая кажется Леви совсем не к месту. Сам же он с едва уловимым раздражением наблюдает за тягостными раздумьями жены, но тем не менее не прерывает молчание: в один момент мужчина ловит себя на мысли, что залюбовался, хотя для любования чем-то прекрасным он времени обычно не выделяет. Леви не эстет и не творец, но Одетта та женщина, что пробуждает в нём что-то новое, даже им же и неизведанное.       Это так дивно, но в тот же час так блаженно, что Леви усмиряет свой пыл и балует свои очи видом своей таинственной жены.       — Меня пугает ночь, — протягивает опасливо женщина, будто вспоминая, что происходит каждую одинокую её ночь. — Звуки эти… иногда ощущение, словно кто-то крадётся, не знаю, вор там иль кто ещё. Из-за этого я чувствую себя сторожевым псом, не хочу ничего профукать нечаянно, пока носом клюю — к слову, о сторожевом псе.       Вдруг Одетта медленно поворачивает голову, пытаясь сдержать улыбку, что уже сводит челюсти, в итоге из-за чего получается кривая ухмылка побитого жизнью человека.       — Леви-и.       — Нет, — развеяв весь туман чудесного неведения, отрезает в ответ он.       Леви встаёт со стула и спешит ретироваться, прихватив с собой чашку, дабы помыть её.       Женщине такая наглость не приходится по вкусу.       — Что «нет»? Я даже мысль свою не закончила!       — Тц, — Леви останавливается, разворачиваясь. — Дай угадаю, ты хочешь завести пса?       — Не пса, а щенка, — мягко уточняет Одетта.       — Плешивого и грязного.       — Зато верного, — пожимает плечами та. — Неужто ты хочешь, чтобы меня и впрямь кто-то украл?       Леви усмехается про себя и принимается за мытьё чашки.       — И кому же ты нужна, не считая меня?       Женщина изумлённо округляет глаза, не зная, от чего больше: от наглости её мужа или от его редкого проявления чувства юмора. Впрочем, как говорится, в каждой шутке есть доля правда, чем и руководствуется обиженная и желающая возмездия Одетта, когда гордо выпаливает:       — Знаешь что? Когда я жила у своего непутёвого папаши, женихов у меня было вдоволь.       Протерев влажное дно чашку, мужчина с громким стуком ставит чашку на место и резко разворачивается, упираясь о тумбочку.       — А выбрала меня. Небось, из-за большой любви?       Одетта прищуривается и с едкой ухмылкой отвечает полушёпотом:       — По глупости.       Леви хмыкает, прикрывает устало глаза и уходит, не желая больше болтать о возможном пополнении в их скромном домишке.       — Чёрт побери, Леви! — кричит женщина, спеша за мужем. — Тебя и так почти дома нет, ты там хоть с молодёжью таскаешься, ещё Эрвин там, Ханджи… да и какое тебе дело к тому щенку, если ты дома почти не бываешь?       Мужчина вдруг останавливается на полпути в спальню, отчего Одетта врезалась прямо ему в спину.       — Одетта…       Усталый тон мгновенно перебивается отчаянным, слёзным голоском:       — Ну пожалуйста-а, Леви. Ты же любишь свою невыносимую жёнушку — так чего бы её ночи не сделать спокойнее? У меня скоро мешки под глазами больше твоих будут!       Леви правда измотан. Поэтому наилучшим для него решением кажется молча пройти в глубь спальни и промолчать, дабы не сказать чего-то неприятного в ответ.       — Ты невыносим. И неблагодарен!

***

      Леви нет дома с утра.       Возможно, он пошёл за продуктами, что сделало безрадостную Одетту немного благосклоннее — к тому же ей хорошо спалось, несмотря на то, что пока она пыталась заснуть, то уж сильно желала треснуть любимого мужа. В любом случае, и впрямь глупо было ожидать, что такой чистоплюй согласился бы на переносчика всяческих зараз, даже учитывая то, что его самый близкий человек явно нуждается в таком переносчике ради спокойствия души и разума.       Пожалуй, день обещал выдастся не столь удачным, если бы не странный звук, который прозвучал, когда входная дверь открылась. Встревоженная женщина тут же кладёт нож, с помощью которого резала морковь, и направляется к источнику звука.       — О боже! Леви!       Восторженный возглас заставляет маленькое существо напрячься — и речь идёт не о Леви, а об очаровательном белоснежном щенке с забавным крупным чёрным носом. Одетта готова поклясться, что именно так выглядит любовь с первого взгляда, поэтому незамедлительно протягивает к малышу руки и прижимает к себе.       — Какой же ты всё-таки сладки-ий! — почти что поёт женщина от счастья.       Леви же на это кривится, невольно припомнив, в каком захолустье его нашёл.       — Тц, чёрт возьми, он же грязный.       За это мужчина тут же получает укоризненный взор.       — Не груби, Леви, это же наше дитя!       — Дитя? — недоверчиво и даже как-то презрительно уточняет он.       — Ну да. Будешь своего рода папочкой, а я мамочкой. Разве это не мило?       Одетта подносит щенка ближе к мужу, отчего тот делает шаг назад, попутно поправляя пакеты с продуктами.       — Я взял его исключительно ради того, чтобы тебе нормально спалось, если, конечно, это действительно поможет. Панькаться с ним я не собираюсь.       В ответ на ворчание женщина всего-то мягко улыбается, после чего подходит ближе и целует того в щёку.       — Спасибо. Я тебе обязательно отпишусь, как мне спалось.