Во власти любви

Счастлив лишь тот, кем владеет любовь. (Клэрхен, действие 3, "Эгмонт") Возможно, это был самый обычный день в его жизни. Жизни человека-невидимки. Обычный летний вечер, с совершенно обычными проходящими мимо людьми, которых совершенно ничего не связывало, обычный тенистый Глэндон-парк, по которому он прогуливался, как обычно, каждый вечер, обычный одежда, в которую он был одет – черные строгие брюки и темно-синяя рубашка в тон, что выделяя его темную и чудом не поседевшую к его годам шевелюру. По обыкновению, в такие неспешные прогулки он брал с собой небольшой томик с лирическими стихотворениями немецких классиков: Шейдта, Паули, Гете, такими, что западали в душу – далеко и надолго. Он не был отнюдь чувствительной натурой, просто не умел бороться за то, что ему изначально не принадлежит, таких обычно общество ломает и подминает под себя, как нечто ненужное: это и вроде бы и не выкинешь, но и оставлять смысла нет. Он любил все то, что содержит в себе одновременно смысл и чувства, что и находил в стихотворениях немецких классиков-поэтов. Он любил работать со словами – буквы, что складываются в слова, слова, что складываются в предложения, предложения – в абзацы, а абзацы – в полноценные главы. Главам же суждено сложиться в целые книги, а книгам суждено было выйти в суровый мир, где их оценят или раскритикуют. Он любил свою нехитрую работу – редактировать рукописи начинающих авторов, что обещали статься великими и венценосными писателями на поприще целого литературного мира; но обычно как-то не вспоминающие, кому они обязаны частью своего успеха. Но ему это нравилось. Нравилась его уютная однокомнатная квартирка почти на самом краю маленького городишки, нравился его телевизор, который он включал по вечерам(когда возвращался с прогулок), нравилось гладить своего кота Сэма, когда тот запрыгивал к нему на колени. Временами, Джонатану казалось, что тот заменяет колени своей хозяйки своими, что никогда не переступала порог этой квартиры-одиночки. Его хозяйка некогда жила в большом семейном доме загородом с ухоженным садом и цветущими клумбами с благоухающим ароматом из тюльпанов, нарциссов и лилий. По крайней мере Сэмми мог похвастаться этим два года назад, когда они были вместе: Джонатан, Моника и маленький пушистый Сэмми, который был благодарно изъят от соседней кошки Пушинки – сказочной персидской красавицы уже пожилой миссис Бэт, что жила рядом и страшно страдала ревматизмом. Джонатан достал из кармана брюк небольшой блокнот и карандаш(нехитрый набор начинающего репортера, которым Джонни, отнюдь становиться не собирался) и принялся черкать предложения, очевидно используя записной блокнот в качестве личного дневника: "Тогда ничего не предвещало беды, правда, Моника? Я подписал выигрышный контракт с крупным издательством на модного писателя, и ждал первого денежного вознаграждения, чтобы обустроить детскую к рождению нашего с тобой ребенка. Ты же ждала меня по вечерам и читала свою любимую Пат Мерфи, что завладела твоим интересом с первых строк «Теневого охотника», а ведь ты увлеклась литературой только тогда, когда познакомилась со мной на одной из многочисленных студенческих вечеринок. Я только сейчас подумал об этом, как ни странно, но раньше меня не посещали эти мысли. Ты так старалась. Старалась быть хорошей женой, а я, видимо, не замечал этого до последнего. Самовлюбленный глупец. Наша малышка, конечно же, чувствовала это. Разве не поэтому она захотела выйти наружу именно в тот момент, когда ты, моя дорогая, вела машину на оживленной трассе? Она еще тогда чувствовала, что ее отец чертов неудачник, ничего не способный добиться в собственной жизни и влюбленный не в ее белокурую очаровательную маму, вовсе нет, он влюблен в бездушные шелестящие страницы, которые как шифраторы, скрывали в себе целый мир, которому ее отцу так недоставало. Знаешь, дорогая, я впервые наконец-то осознал, что она была права, хоть это и жестоко по отношению и к тебе и к ней, но она поступила правильно. Это мое наказание, и я понесу его как положено, родная Моника.

Твой навечно любимый Джонатан Джонсон или «Джей-Джей». 12 июля, 2013 г.

Джонатан выдернул лист из скомканного блокнота и сложил его в четыре части, запихнул в щель кованной скамьи. Его не слишком волновало то, что его может кто-то прочесть, ему просто не хотелось даже касаться его, словно скверны. Еще одна старая привычка – записывать свои мысли во время депрессии на отдельные листки подручного блокнота, а потом сжигать или разрывать их, чувствуя после этого необыкновенное облегчение. Сейчас, ему тоже стало легче, как будто он выудил все то, что занимало его голову и заставляло его мучиться, мучиться и вспоминать. - Ты… ты кто такой? – растерянность, удивление, раздражение, - буквально все отражалось в этих голубых глазах, которые с непониманием смотрели на стыдливо-карие, прикрытые непокорной челкой иссиня-черных волос. - Джон. Джон Джонсон. Я с первого курса, - парень оступился и чуть не упал прямо перед первой красавицей всего университета. - Какое у тебя… - она, видимо, была рассмешена характерным созвучным именем, как собственно и все окружающие люди, которые потрудились хотя бы узнать его имя. «Спасибо отцу, который «подумал», что мое имя будет хорошо сочетаться с фамилией. Прекрасно, просто. Как будто вся жизнь – одна сплошная насмешка, начиная с самого моего дня рождения» - рассержено подумал брюнет. - Забавное имя. Можно составить комбинацию из первых букв или слогов: «Джей-Джей» или «Джо-Джо», ведь у тебя такое, вероятно, прозвище? – белокурая чирлидерша улыбнулась, без злости или насмешки, а лишь с необыкновенной дружелюбностью в глазах. - Ну вообще-то… - Джонни покраснев, услышал, как совсем близко прозвучал голос полузащитника футбольной команды Хенка Клинтона: «Детка, тебя еще долго ждать? Что ты там стоишь с этим очкариком?» - Хорошо, не буду тебя отвлекать, Джей-Джей, - она подмигнула, - Меня, кстати, зовут Моника. Моника Морган. - «Мо-мо», - завороженно прошептал Джон, глядя ей прямо в глаза. - Что?! – она с самым что ни на есть оскорбленным видом посмотрела на него и чуть отпятив нижнюю губу, совсем как ребенок, надулась, - Да пошел ты, идиот! – она задев плечо Джонсона, выбежала в другой зал, где музыка грохотала еще громче, а людей было еще больше. Где ее ждал ее парень – Хенк Клинтон. «Мо-мо»… Из-за нахлынувших воспоминаний он до сих пор не заметил, что рядом с ним лежит немного потертый темный том с блестящей выделкой надписи «И.В. Гете. Собрание сочинений», что являлся личным экспонатом его кабинетной библиотеки (кабинет еще и исполнял функции спальни). Джонатан взял его в руки и открыл на первой попавшейся странице, перед ним было стихотворение «Умиротворение». Он знал его, оно по большей части несло в себе смысл в том, что все проходит – и любовь и дружба, но нам остается только стиснуть зубы и пережить этот момент, когда все плохо, после этого обязательно все станет хорошо. Придет новая любовь и новая дружба. И долгожданное умиротворение. Почему-то, Джону захотелось улыбнуться в этот момент – он давно этого не делал, хотя бы потому, что ему было некому, разве что Сэмми, но… Ему хотелось улыбаться только ей, но это не представлялось возможным. Нет, ни в коей мере… Его «Мо-Мо» постепенно исчезала, так же, как и его погибшая дочка. Стиснув кулаки, Джон снова кинул взгляд на потертый томик. Джонатан как раз заканчивал читать «Эгмонта», и поэтому сейчас решил посвятить все свое внимание именно концовке, ведь зачастую, именно там автор оставляет приятно-горькое послевкусие, заставляющее снова и снова вспоминать это неповторимое ощущение, почти материально воспринимающееся вкусовыми рецепторами языка. Но что-то будто отвлекло внимание мужчины и он посмотрел через парковую дорожку, дабы удовлетворить свой интерес, и, именно в тот самый момент, он встретился со взглядом ярко-зеленых глаз(что подбивало Джона на мысль, что женщина, которой на вид было около тридцати, очевидно, носит цветные линзы, которые сейчас были в моде среди представителей "цветущего" поколения), что по цвету своему напоминали лишь молодые листки редких венериных башмачков, которые выделялись своим сочным весенним колоритом. Он был несколько смущен тем фактом, что она тоже смотрела на него, но Джон старался скрыть этот факт и небрежно перелистнул страницу, которая, к его счастью, была последней, но любопытство не покидало его, и, казалось, что оно тянуло магнитом на противоположную сторону от дорожки, и мужчина все-таки не смог воспротивиться этому желанию и все-таки кинул мимолетный взгляд на свою нежданную соседку. Она была одета в легкое ситцевое платьице (что невинно покрывало прелести ее женственной фигуры) и сандалии, что плетеным узором покоились на ее ступнях. Ее волнистые рыжие волосы покоились в эту безветренную погоду и стыдливо прикрывали оголенные плечи, на которых явственно проступали острые ключицы. Она как-то быстро отвела взгляд в сторону, когда заметила интерес Джонатана, и казалось, даже покраснела, что было не очень понятно за яркой россыпью веснушек на ее лице. Джон неожиданно для себя тихонько усмехнулся и попытался снова сконцентрироваться на тексте, но заметил в ее руках книгу, по объему, занимавшей, ни мало ни много, страниц пятьсот. На ее зеленой размывчатой обложке красовался самый знаменитый из портретов Уильяма Шекспира, и, собственно, название, которые было вытеснено большими блестящими буквами: "Уильям Шекспир. Собрание сочинений". Интересно, подумал мистер Джонсон, а что из его творения она читает сейчас? "Макбета", "Отелло", "Гамлета"? Но ему это было не дано узнать без звукового контакта с этой яркой особой, которого мужчине производить никак не хотелось, и дело было не только в нежелании или эгоистичности собственного эго. Для него всегда было сложно общаться с окружающими людьми, а после автокатастрофы, в которой его жена пострадала, нет… лучше бы погибла, ему стало еще хуже. Норма произнесенных в день слов стала падать, пока не сократилась до отметки в пару-тройку слов. Джонатан молчал даже тогда, когда навещал свою жену в окружении многочисленных проводов и аппаратов жизнеобеспечения в стенах Городской Гилфордской больницы. Он не мог выразиться доступными ему словами, как ему жаль ее. Жаль, что с ней произошло такое, жаль, что ничего не смог сделать. Жаль, что он такой неудачник. Он сглотнул, и вспомнил, что нужно посетить Монику на этой неделе, да… он совсем забыл, через неделю у нее день рождения. День рождения, который они по обыкновению справляли в "Red Lion Inn", все потому, что Монике нравилась здешняя атмосфера, грубоватая деревянная мебель, навесы от солнечных лучей, и, конечно же, вкуснейшая британская еда. Что же сейчас? Почти два года, как его Моника не посещала свой любимый ресторан. В прошлом году, когда ей должно было исполнится 32 года, он не нарушил традицию - он заказал ее любимый яблочный крамбл и смородиновое вино, правда… только на одного человека. Потерев переносицу, он снял очки-половинки, который использовал только для чтения и стал искать глазами автомат с прохладительными напитками и встал, захватив с собой свои вещи. Краем глаза Джон заметил, как девушка в удивлении округлила глаза и чуть улыбнулся. Вставив монетку в разъем он нажал на кнопку с апельсиновой газировкой и взял полученную баночку. Сразу же открыв ее он промочил горло освежающим напитком. Слишком обычный день. Слишком необычная женщина, сидящая напротив. Когда он вернулся обратно, рыжеволосой женщины уже не было, она явно подумала, что он ушел и поэтому решила, что ей здесь делать нечего? В любом случае, он расстроился из-за ее отсутствия, если бы не упавший на асфальтированную дорожку листок бумаги, на котором было что-то написано. Джонатан смутился - может быть эта запись предназначалась вовсе не для него, и было бы не слишком культурно читать ее, так и не узнав кому она предназначалась, но любопытство взяло свое. Он взял лист в руки, и увидел, что на нем было написано размашистым легким почерком: "Мужчине напротив. Я не могу знать, вернетесь ли вы еще сюда или нет, но другого шанса увидеть вас у меня нет и не будет. Я не могу не отрицать, что вы понравились мне еще с того, первого, раза. Да, к сожалению, я следила за вами, украдкой, не показываясь, кроме сегодняшнего раза. Когда наступают неразрешимые проблемы, люди часто обращаются к своим близким в поисках понимая и помощи, но я, я не могу. Я бы хотела еще раз увидеть вас, хотя бы одним глазом, увидеть ваше умиротворенное лицо, когда вы читаете свои любимые книги, ведь именно тогда, тогда ваше лицо приобретает покой, тогда вы забываете о своих проблемах, что гложут вас, когда вы закрываете страницу с закладкой, тогда мне кажется, что кроме вида вашего спокойного лица мне ничего не нужно, быть может, отчасти, это правда. Я не могу написать вам то, что по правде хотела вам сказать, поэтому, если у вас будет время, приходите туда, где вы находите себя под беззаботный смех и улыбки маленьких ангелов. От женщины напротив". Руки Джонатана задрожали. Теплота, что зародилась в его груди, неприятно защекотала и была готова вырваться наружу, он стиснул кулаки, помяв тем самым ни в чем не повинный листок бумаги. Моника… Место, про которое говорила эта женщина, он знал его, потому что каждый раз после прогулки по Глэндон-парк он шел к ближайшей детской площадке и просто наблюдал за детьми в окружении их молодых мам. Вероятно, он улыбался тогда, из-за осознания того, что где-то среди этих ребятишек могла бегать, прыгать и играться его собственная дочка. Он схватил лист бумаги и быстрым уверенным шагом зашагал к детской песочной площадки, до которой было не больше 15 минут пути. Он почему-то был уверен, что эта женщина ждет его там. Главное, чтобы уверенность не подвела его и на этот раз, только не так как с Моникой...