спокойной ночи

— погуляем сегодня после школы? — сокджин тянет намджуна за рукав толстовки, выдергивая из бурного обсуждения предстоящей контрольной работы по геометрии. последний, в последний раз кивая одноклассникам и недолго провожая их взглядом, оборачивается к опухшим темным глазам своего парня, давно не чувствовавших хотя бы трёх часов сна в сутки, натянуто улыбается, на секунду обхватывая тёплыми ладонями его вечно холодные кисти, мягкими подушечками пальцев ощущая шершавую, потрескавшуюся от прохладной весны кожу, обводя ими недавно затянувшиеся бледные шрамы, и говорит на ласковый лад: — хенни, но мы же вчера после уроков у меня до вечера сидели. — ты занят? — мгновенно холодеет джин, опуская взгляд к носкам своих изношенных кед с желанием уже закончить и так короткий разговор. — сегодня — да. прости, коть, но я и так вчера перенес урок, чтобы провести время с тобой, — легко выдает намджун, не делая акцент ни на одном слове, чтобы старшему не было за что уцепиться, и берет его за руку, уводя из потока торопящихся на уроки школьников ближе к окну в коридоре. — я обременяю? — но джин цепляется и расстраивается, хоть в голосе ни одна эмоция не чувствуется — холод его тона пытается заморозить настрой намджуна, но 'солнышко наму', каким только и видел его сокджин с момента появления в своей жизни, вечной мерзлоте старшего не проигрывает и только ярче светится, отражаясь на поверхности чистого льда его души. — нет, никогда в жизни. просто сегодня так выходит. но ничего, мы сможем провести время вместе завтра, ладно? намджун гладит сокджина по плечу до момента, как тот дёргает им, и только потом замечает, как джин слегка хмурится, потупив взгляд в левый нижний угол. он закусывает обветренную губу, украшенную ранками с запекшейся кровью, глубоко вдыхая, — джун не виноват, что у него есть дела, он знает. и знает то, что сокджин не пойдет на манипуляцию, чтобы выбить вечер для прогулки. сейчас позлится немного, выпустит пар, а завтра они погуляю и, может... — может, тогда завтра в кафе сходим? не хочешь поесть немного картошки-фри за счёт своего парня, м? — лукавит младший, надеясь исправить настроение джина, но тот, быстро вздохнув и перестав испытывать гнев, ещё раз спрашивает, даже не пытаясь взглянуть исподлобья: — а если хотя бы пятнадцать минут после уроков? — мне нужно будет скорее бежать домой, ученик придет сразу же, как я закончу тут. — ясно, — джин прикрывает глаза и сам тянет ладонь к пальцам намджуна, обхватывая их, тянет за собой обратно в поток и, выдавливая повеселевший голос, меняет тему: — сейчас будет контрольная, да? намджун на секунду дар речи теряет от удивления. но очень быстро пелена шока спадает с глаз — он догонят сокджина, надеясь, что в суматохе их переплетённые ладони мало кто заметит, и отвечает: — ага! готовился? — нет, мне было плевать. — тогда сядешь со мной, я тебе подскажу, если нужно будет. — солнце, работай на свой аттестат, меня уже вряд ли что-то спасёт, — джин хмыкает, сжимая намджуновы пальцы сильнее, чем обычно. — не думаю, что после моей смерти мои 2d мужики будут интересоваться, справился ли я с контрольной по геометрии.

***

[0:12] jin: я спать you: о, так рано? тебя обычно к пяти утра уложить только можно jin: появилось желание you: я рад, малыш! хорошо отдохни. спокойной ночи! <3<3 jin: спок

***

успев натянуть на себя первые выпавшие из шкафа спортивные штаны и поверх домашней футболки — школьную толстовку, намджун прошмыгнул мимо спальни родителей и, тихо закрыв за собой входную дверь, побежал по ступеням. ночная прохлада встретила нерадостно — ветер забирался под рукава, рассыпая горсти мурашек по коже, весенняя слякоть мерзко шлёпала под кедами, позади на штанинах оставляя небрежные крупные капли грязи, холодный воздух раздирал горло, вынуждал громко кашлять, пока намджун с тяжёлый одышкой продолжал бежать по пустынной улице. до дома сокджина оставалось всего ничего. он знал, что его ждёт, — верить не хотел, но иной исход его не мог ждать. с каждым новым шагом нервы сдавали, словно в первый раз, наполняя глаза слезами, — он всхлипывал, словно первоклассник, идущий домой с первой в жизни двойкой. сердце, хоть и не буквально, но болезненно кровоточило, и тут же ему приходилось ставить себя на место, убирать с лица влагу и решительно идти вперёд. и снова раздувал в разные стороны челку и доводил до трясучки холодный ветер, и снова слякоть, на которой намджун поскальзывался, и горло что-то продолжало резать — не то подхватил простуду из-за ночных прогулок, не то комок переживаний стал настолько большим и колким, что, казалось, будто сейчас джун откашляет кровавый кусок мяса. — он думает, я совсем, блять, тупой... — рычит под нос намджун, прикладывая телефон к уху и меняя тон в ту же секунду, как гудки прекращают звучать, — здравствуйте, миссис ким, — и все же кашляет, специально в ладонь, чтобы проверить, что никакой крови нет. — вы сейчас не дома, верно? — здравствуй, джун-а, — ее голос становится тоньше. вероятно, она сейчас белеет и растворяется в мечтах, что намджун позвонил не по той причине, про которую они думали в унисон мыслям друг друга. — у меня сегодня ночная смена. а что? — сокджин пожелал мне спокойной ночи семь минут назад. — боже... — сейчас он вряд ли поможет. вызывайте скорую, пожалуйста, я уже подхожу к вашему дому. с той стороны ответ не звучит. да и намджуну больше нечего сказать. общая надежда двух людей, связанных по такой прекрасной и одновременно ужасающе страшной причине, как любовь к единственному на белом свете человеку, вызывающему на их лицах улыбки, в ночном небе загорается яркой звездой, обещая потухнуть через пару минут, как только намджун откроет дверь квартиры дубликатом ключей, который ему отдала мама сокджина, и начнет разодранным холодным весенним воздухом горлом истошно кричать имя старшего. ванная закрыта — было, проходили — под ступней намджуна, после отчаянного удара, хлипко прикрученные петли срываются с двери и она летит вперёд, чтобы упасть на кафель, но джун вовремя ее ловит. теперь отправляя ее в полет куда-то в сторону, даже не шелохнувшись после оглушительного удара дерева об пол, он останавливается лишь на несколько секунд, переводя дыхание и следя за действиями встрепенувшегося сокджина. 'не успел...' — джин слышит свои мысли, как будто бродящие где-то вне его сознания, зажмуривается, словно выходя из транса и наконец начиная чувствовать боль. шипя, он подгибает колени, лезвие летит в воду, а дрожащие ладони накрывают лицо, пытаясь скрыть стыд, проявившийся крупными красными пятнами на худых скулах. первые слёзы текут по щекам, огибая прилипшие к коже мокрые пальцы. сначала сокджин всхлипывает тихо, прислушиваясь к одышке младшего, его молчанию, чувствуя, как чужой испуг и чужая трепетная забота, тщетно пытавшаяся сберечь его, накрывает спину сокджина неприподъемным пластом и не даёт нормально вздохнуть — джин начинает глубже вдыхать и хуже выдыхать, истерично рыдать, до конца не осознавая, что сейчас происходит. его тело начинает неистово болеть, ощущая на себе быстро бегающий взгляд намджуна, стыд вместе с кровью отправляется циркулировать по всему организму, заставляя раны кровоточить обильнее и больнее, обездвиживая все конечности, кроме ладоней — они переползли на потемневшие от влаги волосы, корни которых джин зажал меж пальцев и сильно тянул вверх, приводя себя в чувства. жалеет ли? о том, что не успел сделать достаточно глубокий порез, чтобы отключиться от болевого шока или потери крови? что намджун нашел его раньше, чем он осмелился причинить себе боли чуть больше, чтобы точно сдохнуть? да. определенно жалеет. — успел... — сквозь разрезавшую душу на миллионы кусочков боль улыбается намджун, видя своего парня, сидящего по пояс в воде с изувеченными руками, коленями и шеей. хоть так, но живой. — боже, блять, в этот раз я успел... — намджун-а... — еле отрывая от своей головы руку, сокджин с болезненным стоном тянет ее в сторону младшего. несколько кровавых дорожек, тянущихся от запястья до локтя, тут же отрезвляют его. он срывается с места, берет за слабую дрожащую ладонь, переплетая пальцы, бормочет, что он уже тут и скоро все будет хорошо, помогает вылезти из ванны, придерживая под мышками, за ребра, где только-только заросли некрасивыми шрамами порезы с прошлой попытки. — ты слышишь меня, хен? — чуть громче спрашивает намджун, останавливает его перед собой и тут же ловит, ведь на таких же окровавленных ногах джин держаться не может — он хватается за локти младшего, продолжая от боли в сердце плакать, и слабо кивает в знак согласия. понимая, что сейчас ничего с податливым мешком костей, давно лишившихся крепости из-за отсутствия даже двухразового приема пищи, сделать не сможет, он облокачивается поясницей на раковину и кладет старшего к себе на грудь, прижимает к себе, прикрывая веки, чтобы в глаза перестала бросаться наполовину заполненная порозовевшей водой ванна. учащенное сердцебиение отдает в и без этого дрожащую челюсть, холодные ладони распластались по влажной спине старшего, тщетно пытаясь что-то согреть. щека упала на мокрые, безобразно лежащие пряди чужих волос, ощущавшихся роднее любимой домашней подушки. намджун шепчет: — я рядом, хен. сейчас ты успокоишься, и мы обработаем раны, я найду твои успокоительные и мы вместе пойдем отдыхать. как ты себя чувствуешь? как думаешь, мы сами со всем справимся или будет лучше, если тебя осмотрит врач? — было бы лучше, если бы я умер. — понятно, значит, дождемся приезда скорой. — нет, — теперь машет головой джин, лбом падая тому в грудь. — мы справимся. не нужно, чтобы кто-то приезжал.

***

— ты сорвался потому, что я отказал тебе в прогулке после школы? — в восемнадцатый раз — нет, намджун-а. тремор рук впервые за полчаса позволяет сокджину поднести кружку к губам и сделать глоток уже остывшего чая, ощущавшемся в пересохшем горле раскаленной лавой. вызов скорой помощи пришлось отменить — джин быстро пришел в себя и, как только младший дотащил его до кухни, сам потянулся к аптечке за сильнейшими успокоительными, купленными мамой после предыдущей попытки покончить с собой. на собственные раны, обрабатываемые руками намджуна не так бережно, как в прошлый раз, — наверное, из-за внезапно подступившей к горлу агрессии, вызванной большим стрессом, — смотреть не мог. что-то внутри ныло, вызывая позорные красные пятна на шее, скулах, мочках ушей, он шипел от боли, слушая слегка возмущенное бормотание младшего: — сейчас больно? в прошлые разы ты рыпался, мечтая закончить начатое. но тут же намджун глубоко вдыхал и выпускал воздух, делая хватку нежнее. он не хотел и не имел права злиться на сокджина, сейчас это было неуместно, но чувствуя, как по спине бежит стая холодных мурашек, вызванных одной мыслью, что полчаса назад он мог навсегда потерять самого важного человека в своей жизни, меж двух зол — разрыдаться, как последняя тряпка, или мучаться с подавленной агрессией — он выбирает последнее. тем не менее гнев отступал, ведь сокджин не сопротивлялся и делал всё, чтобы больше не вредить себе, что намджуна удивляло и немного успокаивало. ему не нравилось выходить на эмоции каждый раз, но даже сейчас, в третий раз заставая старшего, балансирующего на границе жизни и смерти, он то и дело отключался от здравого смысла — крышу сносило, хотелось наорать и прижать к себе, обругать всеми матерными словами и тут же приласкать с обещанием, что завтра этот мир перестанет отрывать от хрупкой драгоценной души его мальчика кусочек за кусочком, оставляя оборванные кровавые края. противоречия в собственной голове сдавливали дыхательные пути, под лобной долей телевизионными навязчивыми помехами шумела мысль, что сокджин и так уже три раза пытался сделать всё, чтобы существование на земле перестало его мучить. — я спросил не восемнадцать раз. — но я знаю, что этот вопрос ты задашь мне именно столько раз, — джин слабо фыркает, и вот-вот вспыхнувшая злость тут же затухает под действием препаратов. но тем не менее — суровый взгляд усталых глаз намджуна заставляет его опустить глаза в коричневатую жидкость, испускающую пар, и от всего искалеченного сердца пожелать раствориться в сумраке кухни, слабо освещённой единственной лампочкой у плиты. младший вздохнул — джин поежился, услышав: — я не знаю, сколько ещё раз успею спасти тебя. — однажды ты не сумеешь, и я наконец-то избавлю тебя от страданий. держаться становится всё сложнее. намджун ударяет кулаком по столу — кружка слегка подскакивает, образовывая под собой медленно растекающуюся по поверхности лужу, сокджин вздрагивает, зажмуриваясь. несколько секунд дыхательной гимнастики, и он встаёт из-за стола и идёт к аптечке за таблеткой для себя тоже. — я знаю, что ты не просто так опять схватился за лезвие. сокджин, я люблю тебя так, блять, сильно, что иногда жалею, что сердце может так обильно кровоточить по одному на всём свете человеку, но я не могу каждый день подстраивать свое расписание под тебя. — в девятнадцатый — я делал это не из-за сегодняшнего утра. — но эта ситуация сыграла определенную роль, верно? — намджун оборачивается, запивая таблетку, и взглядом упирается в напряжённое выражение лица своего парня. хоть и от напряжения на нем остались только нахмуренные брови, ведь снотворный эффект начал брать над измученной головой сокджина верх, расслабляя мышцы лица и склоняя его в сон. младший возвращается к столу, облокачиваясь на поверхность с протяжным вздохом. — может, и сыграла. что мне теперь сделать, если моя жизнь — сгусток дерьма с примесью крови, рядом с котором сидишь ты и даёшь мне повод жить только одной своей улыбкой. но я не всегда ее вижу, — он поднимает голову, вглядываясь в чужие серьезные глаза исподлобья. — сейчас тоже не вижу. утром видел, сейчас вспоминаю, и мне легче. а иногда мне как будто мешком накрывают и куда-то тащат, и просыпаюсь я только в момент, когда ты орёшь мое имя, а я отбрасываю лезвие или таблетки от себя на метр. тогда я ничего не вижу. я вижу только смерть и то, как будет легко после этого шага, — джин разрывает зрительный контакт, больше не в силах считывать мольбы намджуна о прекращении этого ужаса с сетчатки его глаз, и подтягивает колени к себе, пряча нос между коленными чашечками. — я больше не хочу говорить об этом. извини, что опять сделал это. — я тебе говорил, чтобы ты извинялся только тогда, когда у извинений есть смысл, — намджун подходит ближе и кладет ладонь в почти высохшие, мягкие волосы, вороша их у макушки и слабо улыбаясь. старший виском падает на его тазовую кость, прямиком под легшие на его лопатки руки джуна. — ты снова сорвался посреди ночи ради меня. мне жаль. — ты просил о помощи, я был обязан. — прости. — главное, что я успел. раз мы закончили разговор, ты готов отправиться спать? — угу, — сокджин прикрывает рот, зевая. он тратит несколько секунд, чтобы поднять обмякшую под действием таблеток тушку со стула, оставив чай в собственной луже нетронутым, и сваливается на плечо намджуна, напоследок спрашивая, не предавая вопросу особого значения: — я обуза для тебя, намджун-а? — нет. не был и никогда не будешь. — я так больше не могу, — хочет согнуться пополам и упасть на колени намджун, отчаянно заплакав, лишь бы избавиться от чувств, загоняющих его в депрессию вместе с любимейшим человеком. — но мне не хватит сил, чтобы оставить тебя. я не хочу, чтобы ты умирал, но и не хочу сгорать дотла, вытаскивая тебя. — в следующий раз фен в ванну кину, чтобы наверняка, — гладит изуродованной шрамами и новыми порезами ладонью вдоль чужой лопатки сокджин, мечтая прекратить и свои страдания, и страдания любимого намджуна.