Майская песнь

I

      Еще слишком рано, чтобы кто-то кроме меня был в школе. Охранник и тот смеется, когда здороваюсь: «Эк ты!». Прохожу мимо в раздевалку, а оттуда спешу к кабинету, не на самом деле торопясь от слова совсем. Прохожу не прямо, а сделав небольшой круг по коридорам и лестницам. Возможно, выглядит так, как будто я ищу кого-то или что-то. Потеря ключей или друг из параллели. На самом деле, я просто люблю пустые школьные коридоры. Сейчас, весной, солнце по утрам светит именно так, как мне бы хотелось: тени контрастные, но свет мягкий. Его много, он заполняет все возможное пространство. А еще дышится легко: мне не душно в пустом пространстве, и я могу двигаться так, как мне хочется. Даже уборщиц не видно. Казалось бы, не тороплюсь, но все равно несусь по коридорам, как торпеда. Зачем?       Шаги звонкие — это небольшой широкий каблук дает о себе знать. И мне вроде бы не нравится создавать суету скоростью и шум этим стуком, но… Знаете, они такие контрастные по сравнению с ранней тишиной. Как тени и мягкий свет. Как терпкий воздух зимой; свежий, но дерет горло. Мне нравится любоваться этим моментом. Всем в нём. Мне нравится, как белая рубашка светится, отражая. Нравится, что волосы треплет легкий ветер из открытого окна. Я уже у своего кабинета, в коридоре меж двумя большими пространствами. Подоконник широкий, сажусь спиной к стене и вытягиваю ноги. На побелке остаются чуть темные следы. Ну и пусть… Момент не портит.       Абсолютная тишина, но я слышу чьи-то еще шаги. Эти совсем гулкие. Медленные, нерасторопные. С закрытыми глазами только слышу и щурюсь на солнце. Некто не доходит до меня, остается где-то там, в большой части коридора.

***

      Оказывается, читает.       Сегодня прихожу несколько позже обычного. Ремонт дорог решают срочно передвинуть на субботу, как будто никому никуда в этот день не нужно. Автобус стоит в пробке, а я внутри с двумя пенсионерками. Их спор, пожалуй, стоит того, чтобы увидеть «соседа». Или кем я считаю этого некто? Мы встречаемся еще в раздевалке, но я не подаю признаков заинтересованности, а ему действительно наплевать, рядом ли кто. Он и с охранником не здоровается, просто игнорирует и вальяжно проходит мимо в сторону нужной лестницы. Я хочу следом за ним: мне интересно, но кажется, что просечет и как-нибудь гадко отреагирует. Прохожу через дальнюю от моего кабинета только ради того, чтобы не возникло подозрений, что я рядом. Не учитываю каблук. Нервничаю и забываю. Как и про то, что сегодня замена и наши кабинеты рядом. По сути делаю круг и снова к нему. А он читает.       Ему совершенно наплевать, что я рядом. Слышится ехидный смешок, но я не могу понять, мне это или странице. Книга потертая, со сбитыми уголками и желтыми страницами. Вижу в его руке карандаш. Подточен, как художественный. Эдакий ведьмин палец. Грифель шуршит, выражение лица у объекта напряженное. Карандаш в стороне, и он снова глухо смеется. Не сажусь на лавочку рядом, вместо этого снова залезаю на подоконник. Свет контрастный, тени мягкие. Нервничаю, и от того душно. Даже закрытые, веки дергаются. Обнимаю рюкзак и стараюсь просто вслушиваться. Грифель шуршит. Шелестит страница.       Тишина.       Читает.

***

      Похоже, что географичка заболевает надолго. Мы снова рядом. Книга у него в руках та же, но теперь вместе с записной книжкой. Она, в противовес, совсем аккуратная. Кажется, что я могу слышать от нее запах чего-то нового.       Теперь не читает, а переписывает, уже ручкой. Увлечен этим гораздо больше, чем чтением. Шарик скрипит, но ему наплевать. Мне почему-то кажется, что некто мог бы и пошипеть на него, но куда уж тут. Свет снова красивый. В этот раз совсем глаза слепит, и лицо незнакомца из-за этого само как будто светится. Даже темные тяжелые волосы как будто имеют ореол вокруг. На окно не лезу. К объекту не лезу. Сажусь на пол: мне не жалко джинсы, а вот глаза жалко. Просто прячусь от света. Тени тоже резкие и тоже режут глаза. Черная водолазка неприятно нагревается, и мне жарко. А он в белой футболке и выглядит более смуглым, чем является.       Я сегодня почему-то сажусь рядом совсем. Может, потому что только здесь можно укрыться. Может, потому что понимаю, что ему на меня наплевать. Он вальяжен, спокоен и внутри книги. И это по-своему прекрасно. Он прекрасен и этот момент.

II

      Пропускаю субботу из-за семейного праздника. Грустно. Мне нравится совместное одиночество, которое я провожу в этот день по утрам. А еще я скоро его потеряю: сейчас середина весны, учеба близится к концу. А я не знаю, в каком он классе. Не знаю, выпускается ли, сдает ли экзамены.       Не хочу терять ни дня общего одиночества. Он ведет книжные заметки и иногда делает наброски. Карандаш подточен так не из-за понтов или ненависти к точилкам. Просто Некто рисует. Я не знаю, что, не знаю, красиво ли. Он не обращает на меня внимание никогда, но все равно не решаюсь подойти ближе, чем тогда, в очень солнечное утро, когда слепило глаза.       Его записная книжка больше не выглядит новой. Уже использованная и в следах от пальцев. Грифельных таких, как когда по неосторожности пачкаешь рисунок и пачкаешься самостоятельно.       Географичка, оказывается, не болеет, а в декрете. Новой пока что нет, и кажется, что не будет до конца года. У нас тут теперь математика. Обе подряд, а по сути три. Совместное одиночество скрашивает маленький приговор в виде пары по геометрии.

***

      Засиживаюсь ночью, пачкаюсь в акриле. Я не тяготею к пейзажам, но в этот вечер… Закат! Яркий, экспрессивный, эмоциональный сам по себе. Хаотичный, цветной, контрастный. Я зажигаюсь красками и творю, творю, творю… Руки в красном и фиолетовом, желтом и бирюзовом. Даже на домашней футболке пятна, даже на черных трениках. Забываю про домашнее задание напрочь. И про алгебру, и про геометрию, и про все на свете. Внутри есть готовность даже пожертвовать утром и прийти не заранее, а вовремя. Этот рисунок стоит того, — думается мне во время творческого порыва.       Просыпаясь, я так уже не думаю. Спешу, тороплюсь, собираю вещи и выхожу даже раньше обычного. Автобусы частые. Охранник смотрит на меня удивленно, пусть и привык. Здороваюсь и даже не захожу в раздевалку переобуться. Сменки просто нет. Апрель, везде пыль и песок: внутри, снаружи. Не переобуваюсь, так и остаюсь в уличных кроссовках, и поэтому плакал мой ритм ходьбы. Теперь тоже тихо совсем шаги раздаются. Теперь мы похожи чуть больше, чем в рисовании и тишине. Неловко себе улыбаюсь.       Вспоминаю свое положение и бегу к самому близкому окну. У меня еще час, и поэтому не спешу списывать. Пишу самостоятельно.       Он приходит в свое обычное время. Не оборачиваюсь, не обращаю внимание, строчу, строчу, строчу.       Пасмурно, теней почти нет. Смотреть не на что.       А у окна лавочка, на которой обычно сидит. Не слушаю, не наблюдаю. Внутренне жду привычного шуршания, и поэтому резко и неловко останавливаюсь посреди примера, когда осознаю, что Некто не издает ни звука. Просто сидит. И сидит. И сидит. Он неожиданно встает слева от меня и заглядывает в тетрадь. Лицо все такое же, незаинтересованное и спокойное. И действие тоже. Не выверенное и не продуманное, не нервное и не в горячке. Захотел и подошел. Стоит и смотрит, а я неловко продолжаю писать. Теперь медленнее.       — Красиво решаешь, — голос тихий, шепот почти. Мягкий, а меня промораживает целиком. Мурашки просто табуном.       — Решаю?.. — мне неловко и непривычно. Мы не первый день рядом, но до этого момента порознь.       — Способ интересный.

***

      Оказывается, что книги любит на самом деле. Читает много, выписывает цитаты и рисует сцены. Не знаю ничего из тех произведений, о которых говорит, и поэтому спокойно достает записную книжку, чтобы показать.       В ней множество листов загнуто, и мне чуточку больно на это смотреть. Вижу несколько измятых страниц, пока листает и ищет нужное.       И пока делится своим хобби, глаза горят. И его, и наверняка мои.       Он оказывается настоящим эстетом и видит красоту просто повсюду. Цитаты и сцены, которые он выделяет, просто кричат об этом. Сейчас мне хотя бы понятно, почему решаю именно «красиво», а не как-нибудь еще.       Чувствую все больше очарования, еще больше погружаюсь в интерес.       А он равнодушный будто бы и спокойный. Но глаза-то горят!

III

      Герман (смакую имя в мыслях и не могу остановиться) теперь здоровается. Один раз даже встречаемся еще у входа. Его голос все такой же тихий, но он как будто уже осваивается, привыкает, что теперь совместное одиночество — не одиночество вовсе. Несвойственно для меня игнорирую охранника, так как слушаю рассказ о чем-то новом и красивом. Он полностью поглощен тем моментом в сюжете, а я — им. Выхватываю каждое слово и живо киваю на чуть более эмоциональные высказывания. Почти ничего от себя не говорю, потому что далеко себя ощущаю от прозы и поэзии. Рисунками Герман всегда делится молча, и очевидно, что от меня слов он не ждет. Не знаю, почему так. Просто кажется. Но он и не спросил ни разу нечто вроде «Что думаешь?». На рисунках птицы и силуэты в основном. Редко можно увидеть пейзажи, но и те нечеткие, не проработанные. Я все ближе к мысли, что Герман (при всем своем спокойствии) — натура летящая, вдохновенная.       Он говорит неожиданно много, пока мы поднимаемся на этаж и садимся на всё ту же лавочку. Его прорывает, как многолетнюю плотину, и пару раз Герман даже захлебывается словами. Жестов почти нет, но он часто листает записную книжку и показывает то, о чем рассказывает в данный момент. Так мне понятнее, и я чувствую благодарность за заботу.       Теперь в коридоре все так же тихо, но можно слышать наш негромкий диалог. И мне это нравится. Одиночество теперь совсем не одиночество. Это время вместе. Без контраста и резкости. Тихое, красивое, спокойное время вместе.

***

      Неожиданно сталкиваемся в среду.       И я клянусь вам, клянусь! Его взгляд был просто невероятно радостным. Даже радостнее моего! Герман бегло и громче обычного здоровается, когда мы оба останавливаемся на лестничном пролете. Он начинает рассказывать про нечто совсем новое и для него, и для меня (это, впрочем, неудивительно).       Неудивительно и то, что мы мешаемся остальным, застыв на проходе, поэтому приходится застыть в углу. Школа маленькая, а учащихся много. Лестницы узкие, и мы совсем-совсем рядом. Непроизвольно касаемся друг друга, и это приятно. До урока еще пятнадцать минут, поэтому мы не торопимся.       Герман рассказывает, а я слушаю.