Боулдер, штат Колорадо

Ólafur Arnalds feat. Arnor Dan — A Stutter

Это абсурд, враньё: череп, скелет, коса. «Смерть придёт, у неё будут твои глаза». «Натюрморт» И. Бродский

Домик у подножия Скалистых гор, аромат свежести, звенящая тишина, прерываемая только щебетом птиц задолго до восхода солнца — чем не мечта? Чья-то мечта, избранная Вандой собственной тюрьмой. Впрочем, всё не так уж плохо, если не брать в расчёт бесконечную скорбь, беспросветное одиночество и определённо тёмную магию, растущую внутри. Ванда старается держаться и не сосредотачивать внимание на пустоте дома, на депрессивных мыслях, на прошлом. Вместо этого она уходит в астрал, изучая Даркхолд, пока физически пьёт травяной чай, готовит завтрак и смотрит телевизор. Отсутствие каких-либо соседей поблизости тоже действует успокаивающе: с неё хватило потрясений и людской ненависти. Больше она не выдержит и выдерживать не намерена. Совесть и так грызёт каждую ночь, она вспоминает лица тех людей, они перекошены от боли и страха, их голоса кричат на неё, требуют свободы, а если не свободы, то спасительной смерти, и Ванде хочется стереть себе память, вот только подобной роскошью её сила не располагает, и это — очередная усмешка судьбы в её сторону. Быть такой всемогущей, но оставаться такой разломанной и слабой — Ванде самой смешно, вот только она больше не смеётся, да и улыбается крайне редко. Всё в ней стёрто и распотрошено, и, если уж быть совсем откровенной, она не знает, где находит силы жить дальше. Не знает, но живёт, слабо надеясь, что из этого что-то да выйдет. * До городка Боулдер примерно двенадцать миль. Ванда выезжает из дома лишь по необходимости: в магазин за продуктами, в аптеку за снотворным и в бар, чтобы совсем не одичать без людей. Знакомств ни с кем не заводит — это опасно, по большей части для новых знакомых, нежели для самой Ванды. Своим молчанием Ванда людей вокруг спасает, потому что принятое решение — не причинять никому и никогда зла — в подкорке мозга засело основательно и бесповоротно. «Больше никаких жертв». * В этот четверг всё идёт не по плану. Ванда проливает чашку кофе на светлый ковёр, обнаруживает, что стиральный порошок закончился в самое неподходящее время, и откровенно злится на всё, что её окружает. Магия вибрирует на кончиках пальцев, хочет сорваться — разбушеваться вдоволь, — но Ванда не позволяет менять реальность без важной причины и принимает единственно верное решение: отправиться в город. Смена обстановки и бокал-другой виски должны пойти на пользу. С этой мыслью она заводит виды видавший чёрный внедорожник и пускается в путь. По радио крутят Металлику — Ванда подпевает и на момент чувствует себя восхитительно живой. * Колокольчики звенят над головой, и бар этот Ванде как-то по приятному близок. Видно, что в него вложена душа. И, разговорами бармена Макса, догадка подтверждается ещё в первое посещение. — Мой папаша тридцать лет назад это место построил, так оно и работает, — с гордостью в голосе тогда сообщил ей бармен, на что Ванда слабо улыбнулась и кивнула. Так и завязалось их знакомство, ограничивающееся добродушными «привет, как дела?», которых Ванде хватает с головой. И сейчас, оказавшись у барной стойки и мягко улыбнувшись, Ванда говорит привычное: — Привет, Макс. Как дела? Мне виски со льдом. — Привет, были бы лучше, если бы сраные Нью-Джерси вспомнили, как играть. Ну, хоть папаша будет счастлив, — Макс ворчит, пока ловкими движениями рук разливает алкоголь, кидает несколько кубиков льда и метко запускает бокал по стойке в раскрытую ладонь Ванды. Она ловит и салютует ему в ответ. Вествью, штат Нью-Джерси старательно пытается не вспоминать. — Ну, твой папаша не так часто доволен, так что радуйся. — Твоя правда, Ванда. Макс взглядом возвращается к хоккею, а Ванда к размышлениям и алкоголю. От виски теплеет, она пытается прочувствовать это ощущение, посмаковать. Почти удаётся, вот только стук бутылки об стол заставляет отвлечься. Ванда оборачивается, и сердце сжимает ледяная рука страха. Тёмные-тёмные глаза, взлохмаченные волосы, до боли знакомое лицо. «Фьетро», как назвала тогда Агата парня, игравшего роль её брата в трагикомедии под названием «ВандаВижен», режиссёром которой стала сама Ванда, прямо перед ней, здесь, в этом баре. Мурашки пробегают по спине, в горле ком, в мыслях упорное и очень здравое: «Беги, беги, беги!», — но ноги не слушаются, зачем-то ведут к нему, а не от него, и противиться такому порыву Ванда не в силах. Она, словно заколдованная, глядит во все глаза, чувствует, что ещё немного, и предательские слёзы нагрянут в момент совсем неподходящий, карикатурный и неправильный. О чём тут плакать? И Ванда бы с радостью сказала, что не о чем, что дело прошлое и забытое, но в глазах его испуг и боль, они знакомы Ванде не понаслышке, они — её часть, оставленная в нём так неосмотрительно и жестоко. Она слышит тихое «Ванда», и все попытки уйти — только повод остаться. Теперь в расплату, в наказание — только эти дикие глаза и конвульсивно бьющееся сердце под рёбрами. «Поделом».