Треснувший лед

Единственным выйдя живым из храма Гуаньинь – его спасение было последним, что сделал в этой жизни А-Яо, – Сичэнь летит прямо в Гусу. Долгие часы в воздухе он посвящает детальной разработке плана, семя которого заставило его подняться на меч, вместо того чтобы, сжавшись в комок, оцепенеть от горя. Оказавшись в Облачных Глубинах, он сразу же направляется в ханьши, чтобы забрать хранящееся там Собрание Смятения. После откровения Вэй Усяня он взял на себя труд выучить все записанные в нем мелодии, и сейчас радуется – насколько вообще способен радоваться чему-то в своем состоянии, – что А-Яо никогда не пытался использовать мелодию, которую он сейчас ищет. Не то чтобы он не хотел, уверен Сичэнь, ему просто не хватало мастерства, ни как музыканту, ни как заклинателю. Песня требует точности и огромной силы. Лань Сичэнь играет ее идеально и чувствует, как его душа покидает тело.

***

Разумеется, первые годы жизни на самом деле не в счет, потому что его мозг недостаточно сформирован, чтобы вынести груз пришедших с душой знаний; они как бы находятся в хранилище, ему недоступном. В сущности, он начинает вспоминать примерно в то время, как рождается Ванцзи. Впервые в этой жизни увидев брата, он, к разочарованию дяди, два дня плачет, а затем начинает работать над уничтожением старейшин. Это неожиданно легко. Конечно, у него есть огромное преимущество – никому в голову не придет подозревать пятитилетнего ребенка, но все же он ожидал, что задача окажется более сложной. К тому времени как Ванцзи исполняется три года, половина старейшин мертва, а остальные явно заметили, что происходит что-то странное, поэтому он решает пока сосредоточиться на спасении матери, а большинство старейшин оставляет на потом. Он никогда не был привязан к матери так, как Ванцзи, никогда не считал ее единственным источником света и стабильности в своей жизни, но все же это его мать. Кроме того, сейчас Ванцзи любит ее так же сильно, как тогда, прежде, и Сичэнь не позволит ему вновь пережить эту потерю. Поэтому первым делом Сичэнь интересуется, уехала бы она, если бы могла, но она утверждает, что должна остаться ради своих сыновей. Поэтому Сичэнь делает все возможное, чтобы выяснить, что делает ее жизнь терпимой, и когда понимает, что это главным образом их визиты, находит способ пробираться в ее покои каждую ночь – опять же, никто не ожидает, что восьмилетний ребенок будет использовать талисманы невидимости, – а когда Ванцзи становится старше, начинает брать его с собой. На данный момент он убивает лишь одного или двух старейшин в год. Это ненамного больше, чем их обычный уход от естественных причин, и он видит – они становятся менее настороженными, что облегчает его работу. В девять он переезжает в помещение для учеников и добавляет к своему ежедневному распорядку тайные встречи с Ванцзи. Его превозносят как юное дарование – даже больше, чем в прошлой жизни, что вполне естественно, учитывая его нечестное преимущество, и никто не дает себе труда на самом деле следить, следует ли он правилам. Все просто считают, что да. Будучи девятилетним ребенком, пусть даже самым одаренным девятилетним ребенком в мире – и к тому же заключенным в Облачных Глубинах, – он ничего не может поделать со смертью Цансэ Саньжэнь. Но он посылает Цзян Фэнмяню анонимное письмо, в котором сообщает, что Вэй Ин находится в Илине. По крайней мере это он помнит из рассказов Ванцзи. После этого жизнь слегка осложняется. Долгое время он мог помнить только важные факты из своей прежней жизни: заклинательские техники, отношения между членами клана Лань, общие контуры своего плана. Он также мог без всяких сложностей вспоминать самые сильные эмоции. Но теперь его ум, по-видимому, вырос достаточно, чтобы воспринимать более сложные вещи, и он в полной мере осознает свое горе из-за произошедшего в храме Гуаньинь – в первый раз, так как прежде чем вернуться, он не дал себе на это времени. Когда горе впервые обрушивается на него, он проводит неделю в постели, и весь орден крайне обеспокоен неведомой болезнью, которая может повредить столь сильному заклинателю, как он. Едва сумев подняться с постели, он идет к матери и впервые в жизни по достоинству оценивает ее. Разумеется, он не может рассказать, что с ним происходит, но, поскольку ей не положено знать никаких орденских тайн, она и не спрашивает, а просто предлагает бесконечное утешение. Сичэнь понимает, что в его жизни она – единственный, не считая А-Яо, человек, который когда-либо делал для него нечто подобное, и пытается не позволить себе расстроиться еще больше. Когда самое худшее минует, он смутно ожидает, что следующим придет чувство вины за мертвых старейшин, но этого так и не происходит. К тому времени как он завершает обучение – ему пятнадцать, – он считается живой легендой, а все старейшины мертвы. Он с энтузиазмом берется за расследование их жестоких убийств. Он уверен, что найдет поблизости подходящего виновника. На самом деле, единственная проблема – это решить, возложить ли вину на Вэней или на Цзинь Гуаншаня. Когда он размышляет над этим, он слышит голос А-Яо, шепчущий советы ему на ухо. Если бы только Цзинь Цзысюань был немного старше, Сичэнь с радостью убрал бы его отца, заменив наследником, но перед потенциальной кампанией Низвержения солнца нельзя позволить одному из великих орденов погрязнуть в борьбе за место главы. Что же касается Вэней, он опасается, что обвинение лишь ускорит начало войны. Так что пока он следует по ложным следам и подбрасывает ложные улики, и отправляется в Юнпин, чтобы выкупить проститутку на деньги, которые давно копил. Постепенно, ночью сопровождая ее и ее сына, а днем притворяясь, что ищет убийц старейшин, он доставляет обоих в Цайи и селит в гостинице. Ему придется обокрасть сокровищницу ордена, чтобы купить им дом, но это едва ли его волнует. Пока он платит за гостиницу и навещает их каждую ночь. Ему требуется около двух недель, чтобы дождаться удобного случая и украсть столько, сколько нужно, и как только они устраиваются на новом месте, он объясняет Мэн Ши и Мэн Яо, как привлечь внимание ордена Гусу Лань, присоединившись к отряду заклинателей в Цайи. Сам он все же, хоть и считается талантом и клан потакает его желанию отомстить убийцам старейшин, не пользуется достаточным доверием, чтобы находить и вербовать новых учеников. В конце концов, ему еще нет шестнадцати, и хотя дядя наверняка рассмотрит любое его предложение, он вполне может отвергнуть Мэн Яо по той или иной причине, а рисковать Сичэнь не намерен. Поэтому Мэн Яо демонстрирует свой потенциал уважаемому старейшине клана, и не проходит и недели, как А-Яо становится младшим учеником. Он немного старше, чем нужно – ему почти одиннадцать, – но это еще поправимо. Бывая в Гусу, Сичэнь иногда разговаривает с ним, но по большей части он занят Ванцзи – пытаясь спасти его от худших проявлений внимания дяди – и, разумеется, их матерью. А-Яо, несомненно, может позаботиться о себе, и хотя Сичэнь далек от иллюзии, что обучение среди Ланей не даст ему повода для ненависти и обид, он убежден, что их будет куда меньше, чем тот получил бы в борделе, а затем у подножия лестницы в Башне Кои, и потому оставляет его в покое. А вот его мать все еще заперта в своем доме, не имея возможности позаботиться о себе и полностью полагаясь на сыновей. Из всего, что Сичэнь сделал в своей жизни, больше всего он гордится тем, что Ванцзи теперь каждую ночь прокрадывается в комнаты матери, совершенно самостоятельно и абсолютно незаметно. Поэтому Сичэнь старается проводить в Гусу достаточно времени, чтобы быть уверенным, что все важные вещи идут как должно. Однако как только он чувствует, что может себе это позволить, он уезжает, участвуя в ночных охотах и совершая официальные визиты, чтобы как можно скорее снискать уважение других орденов. Иногда по возвращении его ждут новости о таинственных смертях среди членов ордена. Он подозревает, кто за этим стоит, и ему не требуется много времени, чтобы убедиться: да, все покойные пренебрегали многими правилами Гусу Лань, особенно тем, что касается сплетен, и еще об уважении к собратьям-ученикам, а иногда – о поединках без разрешения, если то, что они делали, действительно можно назвать поединком, потому что, кажется, часто это был бой одного против многих. В этой жизни у него почти не осталось добродетелей, кроме одной – он не лицемер, и поэтому, прежде чем снова уйти, он лишь убедительно подчеркивает дяде – не то чтобы он верил, что это принесет много пользы, – что, несомненно, несоблюдение этих правил в самом деле недопустимо. В восемнадцать он становится старшим адептом, и это своего рода рекорд, но, разумеется, на самом деле ему шестьдесят, так что гордиться особенно нечем. Тем не менее, это серьезное облегчение. Через год после этого он убивает своего отца и берет на себя руководство орденом. Его первый приказ – освободить мать из тюрьмы. Он долго спорит об этом с дядей и жалеет, что пока не может убить и его, но приближается назначенный срок обучения в Гусу наследников других орденов, и Сичэнь совершенно уверен, что оно непременно должно состояться, а для этого ему нужен Лань Цижэнь, поэтому он стискивает зубы, позволяет дяде излить свой гнев, а затем отказывается подчиниться приказу, замаскированному под просьбу пересмотреть свое решение. Несмотря на то, что он пренебрегает мнением дяди, он вовсе не хочет столкнуться с восстанием в ордене, поэтому ждет почти до самого начала обучения, прежде чем приступить к отмене некоторых правил Гусу Лань. Он сосредотачивается на самых нелепых: запрет чрезмерного горя идет первым. В течение последних двадцати лет один лишь взгляд на это правило неизменно приводил его на грань искажения ци. Ко времени прибытия гостей Облачные Глубины становятся чуть более терпимыми, и Ванцзи гораздо менее скован, чем раньше. Не потому, что в этом мире Лань Цижэнь никогда не говорил ему, что он увидит мать, только если будет послушен. Но Ванцзи видел, в какую ярость пришел его брат, и слышал его обещание, что, несмотря ни на что, Сичэнь всегда, всегда сделает все, чтобы он мог видеться с матерью. Он сдержал обещание, поэтому, хотя Ванцзи все еще хорошо воспитанный, тихий ребенок, он больше не верит, что правила – это его жизнь. Тем не менее дуэль на крыше все же происходит, и Сичэнь находит это весьма красноречивым. Приятно обнаружить, что что-то все еще может его забавлять. Во время обучения Сичэнь несколько реже выезжает за пределы Гусу, но теперь у него есть конкретный план, поэтому он убивает нескольких человек в Цинхэ, о которых помнит из рассказов А-Яо. Особое удовольствие он получает от убийства двух злейших обидчиков, медленно забив до смерти того, кто бил А-Яо, а тому, кто публично издевался над его родителями, сломав шею, когда тот удовлетворял сам себя, уединившись в своих покоях, так что его находят в спущенных штанах и с отростком в руке – когда наконец находят. Сичэнь также устраивает так, чтобы при этом присутствовало как можно больше народу. Отправившись в Юньмэн, он думает убить и госпожу Юй, но решает, что она слишком ценна в свете надвигающейся войны, поэтому ущерб, причиненный Пристани Лотоса, не слишком велик, а улики вполне очевидно указывают на Вэней. В своей прошлой жизни он в глубине души сознавал, какой силой обладал бы, будучи сильнейшим из ныне живущих не-бессмертных заклинателей, если бы его не сдерживали правила поведения клана Лань, но все же одно дело знать это в теории, а другое – убедиться на практике. На совете орденов, проходящем примерно в середине обучения, после отъезда Вэней главы орденов говорят об их преступлениях и начинают планировать союз. Сичэнь произносит очень красивую речь о трагически погибших старейшинах. Он возвращается в Гусу и берет Ванцзи и Вэй Усяня на озеро Билин, чтобы помочь справиться Бездонным омутом, а затем беседует с Цзинь Цзысюанем о его поведении по отношению к молодой госпоже Цзян, так что делегации Цзян не приходится преждевременно покидать Гусу. А потом подталкивает, и дразнит, и подстрекает и Ванцзи, и Вэй Усяня – пожалуй, больше, чем следовало бы, – но он считает, что возможность видеть счастье Ванцзи – единственный проблеск чего-то хорошего, доступный ему в этой жизни. Он преуспевает, и наблюдает за обручением брата с чувством, которое почти, почти похоже на некоторые из тех ослепительных, сияющих моментов, что он пережил в прошлом. Когда учебный год подходит к концу, он заводит новую сяо, начинает практиковаться в Темном пути и за неделю до окончания обучения убивает дядю, оставив на теле следы, явно указывающие на Вэней, и делает то же самое с Цзинь Гуаншанем. Потом начинается война, и длится всего какой-то несчастный год. Примерно в середине этого года Мэн Яо сталкивается с ним по поводу Темного пути. Сичэнь, естественно, держал это в секрете, но не удивлен, что А-Яо сумел разоблачить его – он второй ученик в Гусу, и от него мало что ускользает. Он также не удивлен, что А-Яо пришел не обвинить его, но предложить свою помощь. – Спасибо, – искренне говорит он, – но незачем так пятнать свою юную душу. – Ты всего на пять лет старше меня, Сичэнь-гэ, – укоризненно отвечает Мэн Яо. Ах, если бы это было правдой! Мэн Яо замечает выражение его лица, потому что как он может не заметить, и хмурится. – Глава ордена, существует тайна, о которой я не знаю? – официально спрашивает он, тем ровным тоном, который предельно очевидно демонстрирует, как он задет мыслью, что его, второго ученика и, безусловно, самого умного человека среди них всех, в нее не посвятят. – К сожалению, много, – честно отвечает Сичэнь, – но не принимай это на свой счет. Мой брат тоже не знает, и никто другой. Он видит, это успокаивает Мэн Яо. Без сомнения, он попытается все выяснить, но Сичэнь не беспокоится. Нет никакого способа узнать о путешествии во времени, и он всем своим существом желает, чтобы тот узнал об остальном. Он не боится А-Яо, и тайны давно тяготят его. Сичэнь убивает Вэнь Жоханя на ступенях его дворца, война заканчивается, Мэн Яо приходит к нему, и восхищение в его взгляде приобрело новый оттенок, и Сичэнь понимает, что он знает. Он чуть не всхлипывает от облегчения. Как только они защищают комнату заглушающими талисманами, Мэн Яо просто спрашивает: – Почему? – и в его тоне нет обвинения, лишь любопытство. – Почему что? – отзывается Сичэнь. А-Яо хмурится, и Сичэнь спешит заверить его: – Я не пытаюсь сбить тебя с толку, просто интересуюсь, что именно ты обнаружил. А-Яо заинтригован. – Значит, есть еще...? Я только... узнал об уликах, которые ты подбросил, чтобы развязать войну. Остальное он оставляет невысказанным, но Сичэнь не колеблется. – Да, это я убил их. – И моего отца? – В его голосе слышится смесь эмоций, и Сичэнь понимает, действительно понимает, разве он не испытывал подобного, когда убивал Лань Цижэня, но… – Его – с особым удовольствием, – отвечает Сичэнь. – Пожалуй, он больше всех этого заслуживал. А-Яо вздыхает. – Я понимаю, почему ты так думаешь, но я всегда надеялся, что у меня будет возможность… – Я знаю. Но этого бы не случилось, А-Яо, потому что твой отец был отвратительным человеком, и это погубило бы тебя. Несколько мгновений спустя Мэн Яо кивает. Оба хранят молчание, и А-Яо явно о чем-то думает, а потом тихо, почти со страхом произносит: – Старейшины? – Их тоже, – ровным голосом подтверждает Сичэнь. А-Яо лишь смотрит на него, почти благоговейно – но все же непонимающе. Сичэнь, несомненно, не может открыть истинную причину, но кое-что сказать он может, и поэтому спрашивает: – Ты знаешь историю моей матери? А-Яо не знает, и потому Сичэнь рассказывает ее, а еще – о разрешенных старейшинами визитах раз в месяц. А-Яо, он знает, прекрасно все понимает. Мать невероятно дорога ему, и когда он слышит о том, что сделали с матерью его доброго друга, Сичэнь видит ярость в его глазах. Он одобрительно кивает, и Сичэнь слегка улыбается. И тут он видит, как в глазах А-Яо что-то вспыхивает. В своей прошлой жизни он видел это достаточно часто – желание, которое так и не было осуществлено, из уважения сначала к молодости А-Яо, потом – к обязательствам, лежащим на них обоих, а позже – к браку А-Яо. Но оно было там почти с самого начала, с того самого момента, как А-Яо спас ему жизнь. В этой жизни до сих пор он его не видел, и даже не представлял себе, как сильно по нему скучал. Отвечая на взгляд на А-Яо, он смотрит на него – дольше, чем следует, и понимает, что, возможно, ему все-таки придется рассказать правду о путешествии во времени. У него нет иной причины, не позволяющей быть с А-Яо, и он не станет ему лгать. Тем не менее для одной ночи откровений более чем достаточно, поэтому он посылает А-Яо спать и погружается в медитацию. Не то чтобы в эти годы медитация сильно помогала ему успокоить разум и обрести душевное равновесие, но она необходима для поддержания золотого ядра. В течение следующих двух недель, пока идет зачистка Безночного Города и Сичэнь недвусмысленно дает понять, что ни один волос не должен упасть с головы не участвовавших в войне членов клана Вэнь, он внимательно наблюдает за А-Яо, гадая, увидит ли на его лице признаки отвращения – после того, как у него появится время все обдумать. В конце концов, это не тот А-Яо, которого он убил, А-Яо, убивший столько же людей, сколько теперь Сичэнь. Этот А-Яо моложе и гораздо невиннее. Сичэнь не сомневается, что он убивал, – он знает, что, несмотря на все его старания, несомненно, должны были найтись те, кто плохо отзовется о его родителях, и Сичэнь не уверен, что А-Яо оставил бы подобное безнаказанным, появись у него шанс отомстить за честь матери, и одна или две смерти, случившиеся в Облачных Глубинах, заставили его задуматься, – но, самое большее, лишь несколько раз. Но отвращения нет и следа, и после того как они, прихватив свою долю выживших Вэней – включая Вэнь Цин, Вэнь Нина и Вэнь Юаня, потому что Сичэнь не станет рисковать этими людьми, – отправляются в Гусу, Сичэнь начинает размышлять о будущем. Вэни благополучно устраиваются, и начинаются приготовления к свадьбе Ванцзи. К этому моменту Сичэнь видел много других взглядов, наполненных вспышками желания, и знает, что не может дольше тянуть, не впадая в ложь умолчания. Поэтому, когда свадьба заканчивается, и Сичэнь с теплым удовлетворением видит, как Ванцзи кланяется их матери, тоже надевшей красное, чтобы подбодрить его, он приглашает А-Яо в ханьши для разговора. Он обнаруживает, что нет простого способа сказать кому-то, что ты – путешественник во времени, прибывший из будущего, которого не произошло. – Когда мне было пять лет, я стал убивать старейшин, – начинает он, – потому что в моей прошлой жизни они чуть не до смерти избили моего брата дисциплинарным кнутом. А-Яо моргает, а потом слушает, и Сичэнь рассказывает ему историю Вэй Усяня – того, прежнего Вэй Усяня, и Ванцзи – рядом с ним и на его стороне. К тому времени как Сичэнь заканчивает, глаза А-Яо полны слез, и Сичэнь знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что это слезы разочарования, а не горя. – Почему... почему никто не… – Потому что все мы были очень глупы, – просто отвечает Сичэнь. – Ванцзи был слишком связан правилами ордена, а я – еще больше. Неспособность помочь родному брату – одна из причин, по которой я решил вернуться. – Какова другая? – спрашивает А-Яо. – Ты, – просто отвечает Сичэнь. А-Яо моргает. – А я... тоже существовал в том мире? – медленно спрашивает он, и Сичэнь видит, что он боится. Он вздыхает. – Существовал, – произносит он, – и не был счастлив. В том мире я не пришел за тобой и твоей матерью. В конце концов ты добрался до ордена Цзинь, и поскольку даже в той жизни, ты, в отличие от меня, обладал способностью делать то, что необходимо, ты... делал. Это так и не принесло тебе счастья, но принесло успех, по крайней мере, на какое-то время. А потом... все кончилось. Все твои заговоры были раскрыты, и это привело к печальному концу тебя и многих других. – Он качает головой. – Я не мог с этим смириться, поэтому я вернулся. Он заканчивает, и наблюдает за размышляющим А-Яо. Он прекрасно знает, что тот поймет, что он имел в виду, поставив его в один ряд с Ванцзи и сказав, что он – один из тех двоих, ради которых он вернулся, и А-Яо понимает. Как и предполагал, он снова видит вспышку желания, и говорит: – Я прожил больше шестидесяти лет. Он наблюдает, как А-Яо обдумывает и это. – А как именно на тебя действует старение? – спрашивает тот. – Если я правильно понимаю, ты переместился в тело ребенка… Сичэнь признает, что это так. – Даже если отбросить все годы моей новой жизни, мне все равно за сорок, – говорит он. – Но да, все несколько сложнее. Первые несколько лет, вероятно, вообще не в счет, и даже после этого мой разум не старел так, как должен. По крайней мере, мой ум так же быстр, как если бы я был молод. Мои мыслительные процессы во многих отношениях не похожи на процессы старика. Но я бы все равно считал себя по меньшей мере пятидесятилетним. – Ну, мне почти двадцать, – отвечает А-Яо. – Разница не так уж велика. Это очень великодушное толкование. Сичэнь вздыхает. – Дело не в том, что я боюсь осуждения, – объясняет он. – В конце концов, никто не узнает. Дело в том, что я смотрю на тебя и вижу ровесника своего брата, человека, по сравнению со мной очень молодого. А-Яо старательно обдумывает и это. – Ты все еще желаешь меня, – замечает он. – Да, иногда, – легко признается Сичэнь. В прежней жизни он бы покраснел, но после того, как он убил десятки людей, многих – в недостойных или смущающих ситуациях, подобные чувства в его душе выжжены дотла. – В конце концов, ты красив, и я давно люблю тебя. Но это ничего не меняет. А-Яо кивает, соглашаясь. – Как долго ты намерен ждать? – спрашивает он. Сичэнь выдыхает. – Не знаю, – признается он. – А-Яо, я не знаю, когда я посмотрю на тебя – и не увижу юношу, почти ребенка. Я не могу этого предсказать. Его любовь просто кивает еще раз. – Хотя бы обнять меня ты можешь? – спрашивает он. Обнять он может, решает Сичэнь, и они долго стоят, держа друг друга в объятиях. На следующий день он, наконец, задает вопрос, который давно мучает его. – Я надеюсь, что на сей раз смог изменить твою жизнь к лучшему, – говорит он, – но ты, тем не менее, проявляешь такое восхищение моей жестокостью, какого я ожидал бы скорее от того тебя, что знал раньше. Как тебе известно, у меня не осталось иллюзий относительно Облачных Глубин, но, признаюсь, я все же удивлен, что, живя здесь, ты следовал тем же путем, что в Цинхэ и Башне Кои в прошлом. А-Яо бросает на него снисходительный взгляд. – Первого человека я убил задолго до того, как ты пришел за мной и матушкой, Сичэнь-гэ. Сичэнь моргает. Разумеется, он убивал с пяти лет, но, с другой стороны, на самом деле ему было не пять. – Как? – спрашивает он. – Когда я нашел тебя, ты был таким маленьким… – Яд, разумеется. Впервые я убил клиента, доставлявшего матушке неприятности, когда мне было восемь. Мать рассказала мне о яде, и я украл его на рынке и добавил в его чай. В своей прошлой жизни Сичэнь, возможно, был бы расстроен тем, что не спас А-Яо до того, как его душе пришлось принять на себя такое бремя. В этой жизни Сичэнь только кивает. Каковы бы ни были их прегрешения, они будут отрабатывать их в следующей жизни. – Я рад, что тебя не поймали, – просто говорит он, и А-Яо улыбается ему. С тех пор их отношения меняются, и совершенно не так, как предположил бы Сичэнь, если бы взял на себя труд что-то предполагать. А-Яо не пытается флиртовать, не пытается ускорить процесс физического сближения. Если говорить о чем-то сексуальном, теперь он держится еще более сдержанно, чем раньше, если это вообще возможно, скрывая даже возникающие в его глазах вспышки желания. Это, однако, компенсируется полным отсутствием скрытности во всем остальном. До сих пор А-Яо, с которым Сичэнь время от времени проводил время, был тем А-Яо, которого он знал по своей прошлой жизни, – добрым, умным другом, тем, кто, возможно, мог видеть интриги и разоблачать заговоры, но, в сущности, был очень хорошим человеком. Теперь он видит все его грани. Это не значит, что его доброта, его сердечность исчезают. Но есть и другие вещи. Есть злой язык и циничные наблюдения, есть планы, составленные без малейшей попытки соблюдать приличия. Без тени сомнения и жалости всегда выбирается самый эффективный метод, а затем рассматривается со всех сторон для окончательного решения – осуществим ли он, или следует найти альтернативу. Всего две недели спустя после первого откровенного разговора они решают убить главу ордена Яо – и продолжают в том же духе. Разумеется, они убивают не каждый раз. Есть лучшие способы справиться со многими ситуациями, но тем не менее часто они убивают, и с А-Яо это гораздо легче, так как его ум лучше приспособлен к изобретению способов делать это незаметно и создавать видимость естественности. Сичэнь боялся, что столкнется с трудностями, когда молодость перестанет быть удобной маской для всего, что он делает, но с А-Яо на его стороне это легче, чем когда-либо прежде. И пока они таким образом сотрудничают, что ж, именно в это время Сичэнь действительно начинает бороться со своим влечением. Возможно, потому, что, пока А-Яо демонстрировал ему лишь свою внешнюю часть, Сичэнь постоянно видел его прежнее лицо, наложенное поверх нового, лицо, которое знал так долго, и контраст заставлял его задумываться. Но, возможно, причина в том, что человека, которым он стал, по-настоящему может привлечь лишь тот, кто способен принять его душу во всем ее мраке. Он не знает. Но он знает, что при таких темпах это не займет много времени. И, после недолгой борьбы, решает, что ему все равно. Он был прав, не заботясь о том, что думает общество. А-Яо явно хотел его, и хотел, несмотря на то, что Сичэнь теперь не скрывал от него ни своей тьмы, ни того, какими старыми бывают порой его мысли. И если это так, почему он должен пытаться ограничивать себя? В конце концов, в этой жизни он не ограничивал себя ни в чем. А-Яо двадцать, когда они впервые делят ложе, и утром Сичэнь злится на себя за то, что так долго отказывался от этого. Несколько месяцев спустя они женятся, сопровождаемые теплыми пожеланиями Ванцзи и Усяня. Его брат с мужем снова усыновили А-Юаня, и Сичэнь этому рад. Он знает, что сам никогда не вырастит ребенка – он понимает, что они с А-Яо превратят ребенка в чудовище, – но он будет любить Лань Сычжуя всей душой, больше, чем раньше. И как только Лань Сычжуй станет достаточно взрослым и достаточно опытным, Сичэнь уйдет. Он будет держаться в тени на случай, если А-Юань когда-нибудь столкнется с опасностью, с которой не в состоянии справиться, но ничего другого делать не станет. Возможно, тогда наконец в будущем ордена Гусу Лань появится какой-то блеск.