Множество дорог нашей жизни

— Бенди. Устало мягкий голос произнёс его имя, заставляя обратить на его хозяина внимание. Короткий хвост по колено всё ещё был распушён, рассекречивая эмоции мотылька. Правда, их итак было видно на румяном лице с приопущенными ресницами и вопросительно приподнятыми бровями. — Останься немного подольше, — попросил скорпион в нежном тоне, лёжа на боку и со скрытым интересом рассматривая лицо обернувшегося крылатого, уже было собиравшегося уйти. Почему-то совсем не хотелось отпускать его вновь, словно бы моль в этот раз уйдёт с концами. Но чертёнок послушно кивает, смущённо опустив глаза и с какой-то неуверенностью возвращаясь на своё место. Он присаживается на постель, и сутенёр приподнимается, согнув колени садясь на подушку. И просто смотрит. Словно бы наслаждается почти спокойными чертами лица демонюги, робко сложившего пушистый хвост рядом с бедром. Тот поглядывает в ответ, с каким-то волнением в глазах будто бы запрашивая причину такого внимания, и нотки непонимания в его взгляде веселят скорпиона. Он отстранённо фыркает носом и выравнивается в спине, а за его действиями внимательно следит пара кроваво-красных очей. — Почему ты здесь? — тихо спрашивает блондин, поправляя запутавшиеся волосы, вызвав недопонимание у Бенди. — В каком смысле? — вполголоса уточняет мотылёк, смущённый столь непринуждённой улыбкой на лице собеседника. — Бабочки редко опускаются до ночных блудниц. До тебя я не видел ни одной. Да и, беспричинно никто сюда не попадает. Он улыбается, думая о том, что такому хрупкому созданьицу крупно повезло его встретить. И грустно выдыхает, представляя причины, по которым в эту сторону вообще могло занести столь невинно-выглядящую кроху. Странно было признавать, но он был глубоко влюблён в эти тусклые, часто грустные глаза, мило-скромный голосок и абсолютно прекрасное обличие, которое словно скрывало за собой много тайн и тоски. Его симпатия была тихой и невзрачной, он не хотел пестреть этой привязанностью, тем более перед её объектом. Но как-же чертовски громко кричал собственник внутри, когда Капхед думал о том, чем обязует работа заниматься мотылька. И в нём бушевал неподдельный, наравне с растерянностью собеседника, не готового делиться такой информацией, интерес к причинам. — Я...— пытается придумать ложь чертёнок, но замечает, как бесполезны его попытки соврать при возлюбленном, — У меня...были свои причины. Он отводит взгляд в пол, думая над отмазкой к следующему явно готовящемуся вопросу. А случится ли что-нибудь, если он расскажет правду? Ту, от которой он страдает гордую большую часть своей жалкой жизни? Наверняка ничего не изменится, но вдруг скорпион зажелает вмешаться во всё это? Нет, безусловно, ему будет безумно приятно и радостно, но если мыслить трезво, то впутывать ещё кого-то, тем более объект его внезапной влюблённости, в это дерьмо будет очень опрометчиво. Нет, он определённо не хочет, чтобы сутенёр знал об этой части его жизни. Неожиданно он чувствует в своих волосах руку, нежно гладящую его макушку. Словно бы чашеголовый не сдержался от такой возможности сгладить обстановку неспешными касаниями, так дурманящими было растерявшегося демона. Что уж говорить, теперь он в ещё большей рассеянности. Котёнок. Таки пушистый мягкий котёнок, что вот-вот замурлычет под лаской своего хозяина. Пока мотылёк отвлёкся на что-то своё, скорпион не смог удержаться от возможности коснуться этого почти напуганного недоразумения. Такой ответ демона ещё пуще поддел былой интерес, и даже захотелось намеренно расположить черта к себе, дабы найти в его загадочной речи правдивый ответ, но чашка кидал подобные мысли прочь. Это было бы как-то подло, да и, что уж говорить, заслужить чистосердечное признание не имея на то намерений было бы гораздо приятней.