Мальчик ковыльного поля

      На грубо сколоченной сцене под переливы музыкальной шкатулки плясал деревянный человечек. Из-под короткого рукава пёстрой рубашки с алыми, пришитыми крест-накрест золотистой ниткой пуговицами торчали необтёсанные руки. Тонкие верёвки шпагата тянулись вверх. Бордовый бархат, старый, уже полинявший, скрывал чужие руки.       Все, кто был в зрительном зале, с замирающим восторгом наблюдали за красочной пьесой. Даже малыши сидели послушно, затаив дыхание. Только мелодия да тихий скрип механизма раздавались в тишине. Деревянный человечек под гнётом чужой воли выделывал причудливые па, менял позы, даже делал вид, что говорил, но всё равно оставался пустым.       Мелодия, трепетно-тревожная, проигрывалась по кругу. Деревянный человечек дёргался под властью ниток. За каждым мимолётным движением препарирующе следили карие, с вишнёвым оттенком глаза.       Обладатель этого давящего взгляда — ребёнок, сидящий на одной из холодных скамеек, почти в середине маленького зрительного зала, — не обращал внимания на сюжет. Его занимали шпагатные нити, невидимые руки, чернота, что их скрывала, и полинявший бархат кулис.       Деревянный человечек был неживым, потому что у него не было души. Она есть только у людей — так говорили мама и папа, — а это была марионетка. Бессмысленная. Пустая.       В сгорбленную спину прилетел тычок. Ребёнок обернулся назад. Нахмуренные брови, строгий требовательный взгляд отца. Его рука, такая тяжёлая — о чём ребёнок знал вследствие каждодневной, бессмысленной, потому что она не оказывала на него никакого воздействия, порки, — сжимала сверкающий даже в темноте концертного зала набалдашник трости. Холёная рука, никогда не знавшая тяжёлого труда. Отец был далеко не простым работягой и имел власть не только в семье. Обладал деньгами.       Рядом сидела мать. С бледным лицом — ребёнок знал, ведь другой он её никогда не видел, — поджатыми губами и изящными, лежащими на коленях руками почти аристократки. Она не делала ничего, когда злился отец — только потом, оставаясь с ним один на один, обнимала. Не то чтобы ребёнок чувствовал что-то и в таких случаях. Но эти тонкие, порой тронутые мелкими проколами от иглы, пальчики его занимали. Сейчас же они были в полном других детей и их родителей зале.       Благопристойная, очень набожная — особенно отец — семья. Чопорная, всегда идеальная пара. Их ребёнку подобало сидеть с ровной спиной, чтобы соответствовать им. Мальчик это знал, даже без удара трости, но это не означало, что он сам разделял их взгляды. Ещё один подчиняющий взгляд отца. Ребёнок молча развернулся обратно.       Валик музыкальной шкатулки продолжал прокручиваться. Звуки, похожие на перезвоны колокольчиков, лились из неё. Мотив повторялся. Одна из нитей то натягивалась, то расслаблялась, и деревянная ножка отстукивала по полу. Кукольная маска улыбалась, но ребёнок знал: когда настанет третий акт представления, невидимые руки из черноты поменяют её на более грустную.       Деревянный человечек был неживым. Он не мог радоваться или плакать по-настоящему. Так что всё шло так, как и надо. Ребёнок это прекрасно понимал. Ведь он и сам таковым не являлся.