Часть 1
11 марта 2021 г., 22:36
Момент откровения, тайна, энигма, Прикосновение Бога, союз восторга и испуга
Арсению тридцать семь лет, и мир его упорядочен и логичен, хоть со стороны и кажется похожим на хаос, непроходимые джунгли, лабиринт Минотавра, который невозможно пройти, из которого невозможно выйти – только погрязнуть в нём, захлебнуться, потеряться навсегда. Но он сам знает каждый закуток своей души, прекрасно знает, чего хочет, и старается ни о чём не сожалеть. Из прочитанных за жизнь книг можно было бы выстроить неприступную крепость, из сказанных слов – написать куда больше книг, а неозвученными, оставшимися сокровенными мыслями – накормить армию философов, каждый из которых с лёгкостью мог бы изменить целый мир, каждый – свой. Арсению тридцать семь лет, и за долгую эту жизнь он уже пробовал быть юным, горячим и непримиримым, идти под знамёнами и сам был знаменем, бывал строг в суждениях и рубил с плеча, не задумываясь, крошил собственное сердце в мелкую пыль, зализывал раны и разлизывал раны, чтобы болели ярче и слаще. Он пробовал быть разным – примерял маски и костюмы, все, как один, пошитые на кого-то другого, и ни в одном не находил ни успокоения, ни радости, достаточной для того, чтобы двигаться дальше, уже ничего не меняя. Кое-как пережил тридцать три – как положено любому мужчине, не существующему, но живущему свою жизнь – что бы там ни утверждали пророки и наставники – пугающе единственную. Пережил, смог, справился, и успокоился. Масок осталось в достатке – выбирай на вкус, хоть каждый час меняй, годами не повторяясь, и он, трепетно любя каждую, играл ими, подстраиваясь то под настроение, то под причудливые изгибы реальности. Но каждая – всегда и неизменно – оставалась маской, никак не прирастающей к лицу. Наверное, до сих пор никто не знает его настоящим, тем, что он сам видит в зеркальном отражении, и это успокаивает, уравновешивает, даёт ощущение полной, полностью подконтрольной безопасности. Арсению уже тридцать семь лет, он прекрасно знает себя, и путь его чётко, без единой помарки, прочерчен на самим же им нарисованной карте, и плевать, кто что скажет о маршруте. Каждому – своё: хоть Кесарю – кесарево, хоть смертному – смертное, хоть вечному – вечное. Жизнь без глубоких потрясений давно перестала наводить тоску и пугать монотонностью, по крайней мере – почти. И как-то выходит не цепляться за иллюзии, а искренне жить тем, что есть: работой, целями, по-простому искренней дружбой, непритязательными увлечениями, вроде хитроумных хэштегов в инстаграм, чуть менее, чем хотелось бы, частыми путешествиями, книгами, непростыми фильмами, модными шмотками и шутками, доступными к пониманию далеко не каждому. Всё чистенько, гладенько, понятно, хорошо. Но небо есть над головой, и Кураторы, его населяющие, терпят это затишье совсем недолго, всего несколько лет. Потом, как видно, созывают срочный консилиум, спорят жарко, каждый настаивая на своей правоте, каждая из которых, разнясь, в сущности, сходится к одному: что-то нужно менять. Кардинально. Желательно – с ног на голову. Желательно, чтобы себя по частям собирал с трудом, долго, путая детали, забыв картинку, в которую всё должно сложиться в итоге. Никаких своих кругов, никаких на них возвращения – хватит, довольно, больше нельзя, как прежде. Нужна настоящая, неподдельная, фатальная катастрофа. Арсений совершенно не увлечён футболом, его лучший друг Серёга – точно так же, но весенним субботним вечером накануне равноденствия они оба оказываются в душном шумном баре, где людей куда больше, чем кубометров воздуха, но эль хорош настолько, что можно мириться с царящим в полуподвальном тёмном помещении с покатыми потолками красного кирпича балаганом. Возможно, окажись Арсений на настоящем стадионе, среди тысяч и тысяч оглушённых ликованием фанатов, он смог бы в полной мере оценить азарт сопереживания игре, но вот так – уставившись в хоть и большой, но всё равно категорически недостаточный экран на стене, он не находит в себе ни желания, ни сил проникнуться. Маленькие ненастоящие человечки в цветастой форме хаотично бегают по зелёному до рези в глазах полю, следящая за ними публика прикладывает максимум усилий для того, чтобы заменить спёртый воздух стопроцентным табачным дымом, который не разгоняют их нетрезвые и слишком эмоциональные крики. Им достаётся самый неудачный для болельщика столик – в углублении справа от барной стойки, за которой взмыленный бармен носится, как белка в колесе, наливая, наливая, наливая. Воздух, уже почти выжженный, пахнет табаком и солодом, и каждый случайный сквозняк, проникающий в бар, когда толпа пополняется новым любителем футбола, кажется буквально манной небесной. Обстановка вовсе не располагает к неторопливой вдумчивой беседе, коих, если признаться, Арсению иногда не хватает, да и Серёга – совсем не фанат почесать языком о пустом, но уходить всё равно, почему-то, не хочется. Что-то едва уловимо, тонко, сладковато тянет в груди, почти не привлекая внимания, но всё же заставляя оставаться на месте, заказывать ещё пинту сладкого вишнёвого крика, находить в царящем вокруг мракобесии что-то приятное. И, быть может, всё дело в алкоголе, отсутствии ужина и усталости от затяжной в этом году зимы, но сейчас Арсений теряет бдительность, ту, что полнит сердце ежесекундно, ежеминутно, ежечасно, ежедневно, - даёт слабину, отпускает дозорных со смотровых башен, гасит сигнальные костры, беспечно снимает оборону, хотя всегда охранял свой покой бессознательно, на уровне инстинктов, но бесперебойно. Серёга продирается гулким хриплым голосом через общий гвалт, пытается вникнуть в суть игры, разобраться хотя бы, кто с кем играет, но Арсений разбирает дай бог треть его слов, не испытывая по этому поводу ровным счётом никаких сожалений: ему просто нравится быть собой и быть с собой. Это-то и не нравится сорвавшимся с вековечных своих цепей Небесным Кураторам, плотно взявшихся за его дальнейшую судьбу. Мол – слишком расслабился, успокоился, словно бы уже нашёл свою тихую гавань, ещё не пережив ничего поистине настоящего, сокрушительного, огромного, важного. В плотном прокуренном воздухе, словно вдруг ощутив всю важность последнего своего спокойного вдоха, Арсений, повинуясь непонятому, незамеченному, но от этого ничуть не менее непреодолимому порыву, зову, призыву, ставит запотевший стакан на стол и, чего-то бессознательно испугавшись, поворачивает голову, чтобы увидеть уже свершившийся конец своей упорядоченной, понятной, спокойной жизни. В царящем в баре общем возбуждённом напряжении, его расслабленная поза кажется нелогичной, неестественной, чуждой – словно его фигурку вырезали острыми ножницами из страницы совсем другой реальности, и торопливо приклеили на затемнённый фон кирпичной стены. Он, сидящий за барной стойкой и вольготно уложивший длиннющие ноги на соседний пустующий стул, смотрит вовсе не на экран, к которому нетрезвые шумные люди липнут, как мотыльки к уличному фонарю, а на дисплей своего телефона, смешные его лопоухие уши заткнуты крохотными белыми каплями наушников без проводов. В непередаваемом, оглушительном шуме, он слушает свою собственную музыку, лениво покачивая разноцветной кроссовкой в такт. Он, пока ещё безымянный, лениво курит, поднося к губам чуть измятую тонкую сигарету и после выдыхая какой-то особенно густой, почти белоснежный дым в оранжевый спёртый воздух. Уголёк его сигареты мягко мерцает, то разгораясь ярче во время затяжки, то делаясь бледнее, и его крохотные отражения бликуют на гранях тяжёлых колец, как-то интимно обхватывающих тонкие длинные пальцы. Уставший бармен ставит перед ним высокий бокал светлого пива, жёлтого и яркого, как настоящий янтарь, и бокал этот вдруг кажется замеревшему Арсению солнцем, тяжёлой короной на голове трудяги Амона Ра, центром самой Вселенной. Где-то высоко в Небесной Канцелярии раздаётся тяжёлый звон набата, оповещающий об удачно начавшемся Апокалипсисе, но Кураторы не спешат разбредаться, потирая руки, а только пристальней присматриваются к происходящему внизу, на Земле, в крохотном баре с непритязательным названием. Арсений, задохнувшись, поворачивается весь, и смотрит во все глаза на курящего в какой-то паре от него метров, и глаза его начинают едва заметно слезиться – то ли от дыма, то ли от необъятного, всепоглощающего, сладкого ужаса. Лоскут за лоскутом, весь мир облетает пожелтевшей отсыревшей штукатуркой, сминая звуки, запахи, само время, и сердце внутри вдруг не бьётся, а жалко трепыхается, сдаваясь безоговорочно, ещё до объявления войны. И всё бытие – обнажённое, чистое, искристое, наполняется неземной, восхитительно печальной, оглушительно прекрасной музыкой, той самой, что звучала в мире с самого его зарождения, начавшейся за миг до сотворения. И в музыке этой хорошо и страшно. Он курит, влажно затягиваясь и неторопливо выдыхая дым, отпивает первозданный солнечный янтарь небольшими глотками, и кольца его тихо звякают о запотевшее стекло всякий раз, когда узкая длиннопалая ладонь обхватывает талию бокала. Он курит с удовольствием, чувственно и размеренно, погружённый в свой непознанный окружающими мир, и тусклый ржавый свет над баром бликами купается в его непослушных чуть волнистых волосах цвета переспелой ржи. Огонёк сигареты, зажатой в тонких пальцах, между средним и безымянным, вычерчивает в тугом воздухе ленивые волны, неторопливые петли и короткие пунктирные прямые в такт звучащей в каплях наушников музыке, когда он прикрывает глаза и едва заметно улыбается чему-то своему. Арсению тридцать семь лет, и сейчас, впервые ненавидя уже забытое своё размеренное спокойствие, он тонет, задыхаясь, в ликующем, восторженном ужасе, потому что сердце в груди, всю жизнь бывшее размером с кулак, сейчас сжимается в крохотную точку, самую горячую точку на карте мировой географии, пропускает пару ударов, и вдруг начинает расти, делаясь огромным. Оно всё растёт и растёт, уже не помещается в груди, не помещается во всём теле, вырывается наружу, затмевает собой небо, заставляет гаснуть звёзды, близкие и самые далёкие, сминает чёрные дыры, с тихим хрустом гасит кометы и солнца, каждым своим исполинским ударом тянущееся к тому, кто почти неподвижно курит в переполненном людьми баре. Арсений, ничего подобного у жизни не просивший, всё смотрит и смотрит, и ему кажется, что через скрипичное отчаянье своей души, он слышит музыку в ушах пока безымянного: лёгкий непритязательный бит, низкий мужской голос, неразборчивые слова о чём-то банальном и очевидном. И ничего, ничего в мире нет прекраснее и чище этой, пойманной не слухом, но всё разрастающимся сердцем, наивной песни. Он, внезапно оглушённый, тянется к словно пририсованному к этой реальности всем собой, всем своим напуганным, трепещущим естеством, не помня ни стыда, ни собственного имени. «Мало!» - наперебой кричат Кураторы Небесной Канцелярии, - «Мало, мало. Мало! Может соскочить!», принимая срочное единогласное решение о нанесении нового, сокрушительного удара: сидящий за барной стойкой, словно вдруг почувствовав на себе настойчивый взгляд, медленно поднимает голову, отрываясь от телефона, и смотрит Арсению прицельно в глаза. Мир замирает вовсе, и смолкают две непохожие музыки, исчезает сам воздух, потому что глаза у пока безымянного настолько зелёного цвета, какой не может быть отпущен живому, настоящему, смертному. Они замирают глаза в глаза, и ни один не отводит взгляд, словно, потеряв этот, пока несмелый, контакт, каждый из них может погибнуть. Тонкие светлые брови приподнимаются в ленивом вопросе, и Арсений, наверное, краснеет, как впервые столкнувшийся с собственным сердцем школьник. Пока безымянный ждёт, чего-то недолго ждёт, а потом легко улыбается, тоже вопросительно. Арсений только отвечает такой же маленькой, но ошарашенной улыбкой, и не дышит, долго-долго не дышит, пока не разбирает за этой улыбкой, как пригласительно качается уже на половину пустой бокал искристого солнечного света. Наверное, Серёга говорит что-то в спину вдруг поднимающемуся с места другу, но Арсений не слышит этого, да и не помнит о том, что судьба привела его в это странное для него место не одного, а в компании. Ничего он не помнит, когда поднимается на ноги и, подхватив свой бокал, делает несколько медленных шагов. Сердце его – огромное, нагое, распалённое – жмётся к рёбрам в панике, опять схлопываясь в едва различимую точку. Пока безымянный легко убирает ноги с высокого барного стула, словно приглашая сесть рядом, и улыбка его делается чуть шире, но чуть неуверенней. - Мы знакомы? – голос его, мягкий, с шершавыми на гласных каплями, звучит совсем негромко, но в образовавшейся невозможной тишине, Арсений слышит каждый полутон. - Нет. - Ясно. Любишь футбол? - Нет. - Я тоже. Точнее – не люблю смотреть его в барах, но охота было немного позависать. - А я вообще случайно сюда попал, - говорит Арсений, только теперь садясь рядом и тщетно пытаясь отвести взгляд от возмутительно юного лица. - Что слушаешь? - Снуп Дога. И прохожу умопомрачительно интересный тест «кто ты из Гарри Поттера». Смех его – лёгкий, непростительно короткий, ввинчивается Арсению прямо в уши, в мозг, в самый центр перепуганной души. - Забавно. И как результаты? - По ходу, - доверительно улыбается пока безымянный, и опять смотрит прямо в глаза: - я Рон. Арсений невольно коротко смеётся и делает спасительный глоток тёплого вишнёвого, чтобы хоть чем-то занять руки. - Антон, - протягивает руку, и Арсений, мягко пожимая её, мелко вздрагивает от контраста тёплой чуть влажной кожи и металлического холода колец. - Арсений. - Ну и что ты скажешь, Арсений? Кем бы ты был из вселенной Гарри Поттера? – кажется, он вовсе и не предполагает и возможности, что неожиданно обретённый собеседник может просто не знать, о чём идёт речь. Арсению приходится немного задуматься, но – вот диво! – в опустевшей голове не остаётся ровным счётом ничего, кроме того, что может быть Антону интересно. - Хмм… Наверное, Гермионой. - Значит, ты умник? - Или, может быть, Луной… - Умник с причудами! – Антон смеётся теперь ярче, и его бокал, подхваченный узкой ладонью, коротко звякает о край бокала в руке Арсения. – Она всегда мне нравилась. Хоть и странно, что ты выбрал себе девчонку. - Не тяну, - отвечает Арсений, - ни на героя, ни на злодея. - За это стоит выпить! – Решает Антон и залпом допивает остатки янтарного своего солнца, вытирает губы тыльной стороной ладони. – Как насчёт чего-нибудь посерьёзнее? Я бы опрокинул пару шотов. Арсений пить не такой уж мастак, но сейчас он соглашается легко, не задумываясь ни о своих привычках, ни о последствиях. Антон заказывает целый сет, одним махом вливает в себя стопку с чем-то слоисто разноцветным, потом долго выбирает вторую, но так ни на чём и не останавливается. - Давай играть? Просто так пить скучно. - И какие будут правила? - «Я никогда не…», естественно. Неплохой способ познакомиться с незнакомцем поближе, ведь так? Делал то, чего не делал второй – пьёшь. И если делал – тоже пьёшь, а то мы так далеко не уедем. Арсений смеётся тихо, вдруг не просто думая, а стопроцентно зная, что Антон всегда такой – живёт по им самим выдуманным правилам, жадно, громко, как перед казнью, но, наверное, вовсе не думает о смерти. Приходится подчиниться, кивнуть, выбрать себе стопку, окончательно забыть о том, что стоит защищаться, хотя бы попытаться себя уберечь… Куда уж там, всё уже свершилось, и Небесные кураторы, на радостях, тоже наливают себе по маленькой. Не соскочит, теперь уж точно. - Окей, ты начинаешь. Антон прикрывает зеленющие свои глаза, выбирая первое признание, а потом вдруг улыбается так хитро и так по-детски, что Арсений опять забывает вдохнуть. - Я никогда не играл в «я никогда не…» с незнакомцем в баре. - Что ж, я тоже. Когда горло обжигает холодным густым коктейлем, сначала приторно сладким, потом бодряще кислым, Арсений отчётливо слышит в своей голове непреклонное «я в жизни так не влюблялся», и тонкая скрипичная музыка, неземная и тревожно нежная, снова начинает звучать, словно откуда-то издалека, как постепенно приближающаяся гроза. - Твоя очередь! - Тогда… Я никогда не попадал в автокатастрофу. - Я никогда не видел мёртвых. - Я никогда не читал «пятьдесят оттенков серого». И не смотрел. - Я никогда не дарил девушкам розы. - Я никогда не напивался настолько, чтобы ничего не помнить. - А я никогда не катался на коньках. - Окей, а я тогда никогда не пел оперных арий. Антон смеётся, смеётся пьяно и хорошо, заказывает уже третий по счёту объёмный сет шотов, пьёт мастерски и легко, и от постоянных улыбок у его весёлых глаз собираются тонкие лучи морщинок. Наверное, он даже в старости будет таким: непримиримо юным, горящим, чистым. Свободным. Наглым, как все дети, не желающим играть ни по каким правилам, кроме своих собственных. - Я никогда не знакомился с парнем в футбольном баре. - Я тоже. - Тогда, пей. - Вообще-то, по правилам, пьёшь ты. - В жопу правила, пей давай. Арсений пьёт, уже не разбирая вкусов, в голове шумит, и изумительно тревожная музыка перестаёт дёргать за самое сердце, просто остаётся неотъемлемым фоном. И от этого делается так хорошо, что впору плакать. - Ты, - на плечо Арсения вдруг ложится тяжёлая ладонь, и уютный восхитительный мир, состоящий только из Антона, на короткий миг меркнет, - я погляжу, нашёл компанию повеселей. Хоть бы предупредил, Арс, ну. А то свалил, как ниндзя, я тебя не сразу нашёл. - Я же совсем рядом… И… о, это Серёга, мой друг. Антон представляется, и Арсений горячей удушливой вспышкой оглушительно вдруг ревнует, когда Серёга пожимает протянутую ему ладонь. - Будешь с нами пить? Серёга, кажется, не против согласиться, но, коротко глянув в лицо Арсению, будто бы делает правильные выводы, и отрицательно качает головой. - Ой, нет, пацаны. У меня уже башка гудит от шума и табачного дыма, так что я домой, баиньки. Смято попрощавшись и, напоследок, адресовав другу горячий и насмешливый взгляд, Серёга уходит, и Антон, широко всплеснув длинными своими руками-крыльями, опрокидывает последнюю свою стопку себе на колени. - Ой… Арсений хватает со стойки салфетку, не успев себя остановить, и прижимает её к растекающемуся пахучему пятну, а Антон смотрит на это и опять улыбается – довольно и как-то необъяснимо радостно. - Значит, это знак. Пора перемещаться, вот что. Тут и правда душно, и орут все, как резанные. Арсений, уже второй час не различающий ни единого звука из внешнего мира, только пьяно кивает, потому что Антон, кажется, вовсе не собирается расходиться и заканчивать вечеринку. - Арс… Тебя можно так называть? - Конечно, Антош. - Арс, сколько времени? Вместо того, чтобы посмотреть на наручные часы, Арсений нажимает на кнопку блокировки лежащего на стойке телефона Антона, и несколько секунд пытается осознать, что обозначают вспыхнувшие на дисплее цифры. - Без… десяти десять… кажется. - Погнали. Всё происходит слишком быстро: Антон вскакивает так легко, словно вовсе не пьян, а потом берёт едва успевшего схватить куртку Арсения за запястье, и тащит за собой на пугающей скорости. Что происходит, Арсений понимает только тогда, когда останавливается у кассы винного супермаркета и прикладывает карточку к терминалу. - Успели, - довольно тянет Антон, когда, выйдя на улицу, несколько раз щёлкает зажигалкой и, наконец, прикуривает. Арсений смотрит на него, и ошалело думает, что нет в мире большей красоты, чем вот это вот восхитительное таинство с сигаретой. Нет, ему не выбраться, уже никогда не выбраться. Зажав сигарету в зубах, Антон деловито заворачивает только что купленную Арсением бутылку виски в пакет, и делает небольшой глоток. - Куда пойдём? - Если честно, я вообще не имею понятия, где мы. Над Арсением – только бесконечно огромное звёздное небо, далёкие небесные сферы, звенящие скрипичной мелодией, и больше ничего. Ни-че-го. - Да и хрен с ним. Пошли, например, туда, - Антон неопределённо взмахивает рукой-крылом, и Арсений идёт за ним, ни о чём не думая. Просто слушает, слушает, потому что Антон говорит много и торопливо, смеётся, запрокинув голову, то и дело спотыкается и хватается за фонарные столбы, иногда вспоминая об очередном «я никогда не…», и бутылка постепенно пустеет. Столько пить вообще невозможно, но сейчас, кажется, алкоголь не имеет особого эффекта, по крайней мере, для оглушительно и сладко влюбившегося Арсения. - А ты знаешь, - вдруг спрашивает Арсений, подхватив опять попытавшегося упасть Антона за пояс, - что все мы состоим из звёздной пыли? - Типа вечные? - Типа бессмертные, если задуматься. - А ты мастер романтичных подкатов. Антон смеётся, а Арсений краснеет, вдруг осознав свою обнажённость, беззащитность, наготу перед громадой вдруг случившегося всё изменившего чувства. - Я никогда, - весело и шумно начинает Антон, привалившись спиной к стене дома, чтобы прикурить, но продолжает тише, вместе с густым дымом: - не целовался с парнем. - Давай бутылку тогда. - Это «я тоже никогда», или «а я целовался»? Арсений делает глоток, запрокинув голову, и, на радость всё ещё за ними наблюдающим Небесным Кураторам, улыбается с хитрецой, потому что страх, с самого первого мгновения встречи сковывающий душу – суеверный, трепетный, сладкий – исчезает под натиском непосредственности и лёгкости в Антоне. - Не то и не другое. - Как так? - Ну, например, это что-то типа «хочешь попробовать?». - О… ооо! Да ты ко мне точно подкатываешь! – Антон смеётся, отбирает бутылку, и, уже пустую после глотка, отправляет её в ближайшую мусорку. – Подкатываешь ведь? - Моя очередь, - решает Арсений, хоть пить уже нечего. – Я никогда так сильно не влюблялся. Антон, повисая на очередном фонарном столбе, смотрит Арсению прямо в глаза, весело и вдруг непонятно ласково, сочно затягивается сигаретой, отправляет окурок в полёт щелчком пальцев, а Арсений замирает, умоляя сердце не разорваться прямо сейчас. «Ну давай же», - просит один из Кураторов. «Не тупи!», - требует другой. «Это идеальный момент!», - чуть не стонет третий. - И что? Прямо на улице меня поцелуешь? Не струсишь? - Не струшу. - Точно? - Ты меня провоцируешь. - Ага. Молкнет музыка и гаснет свет, и не сердце уже, а вся вселенная схлопывается, исчезает, и даже Кураторы Небесные отводят глаза, на один поцелуй, длиной в минуту, оставляя их наедине. А после – Антон опять смеётся, размахивая руками-крыльями, так, словно стал лёгким, невесомым от глупого пьяного счастья, юного и бессмертного. Словно теперь так будет всегда, хотя бы потому что только что он выдумал это правило. И мир ему, конечно, подчинится. Арсений просыпается с гудящей головой и нервно бьющимся сердцем, от того, что по его животу, по голой коже, там, где футболка задралась и перекрутилась, топчется категорически незнакомый кот, и оглушительно мурчит. - О… доброе утро, мистер. Кот, наконец, устраивается клубком, избрав себе напряжённый живот в качестве постели, и приветливо дёргает ухом. - Нет, - сонно бурчит одеяльный ком, лежащий рядом, голосом Антона. – В жопу утро. Я сплю. Я хочу спать. - Антон? - Он спит, говорю же. - Как зовут твоего кота? Антон тихо глухо стонет, ворочается, сгоняя ни в чём не повинное животное, но тут же забрасывает на нагретое место длинную ногу. - Люк. И хватит меня будить, ясно? Никогда не буди меня утром, я ненавижу… - Спи, - Арсений улыбается, как-то забывая о головной боли, кладёт горячую сухую ладонь на острую коленку, и перебирает пальцами, подзывая обиженного кота. – Спи. - И не вздумай сваливать, пока я не проснусь, - невнятно бурчит одеяло, звучно зевает и затихает. – Неси ответственность за свои поцелуи. Кот, оценив ситуацию, душным теплом растекается по выстоявшей, не треснувшей от напора разбухшего шального сердца груди Арсения, успокаивает. - Не свалю, обещаю. Наступает сонная, дремотная тишина, и несколько сладких минут Арсений не думает вообще ни о чём, только едва уловимо гладит тёплое колено. Но Антон долго молчать не может, даже во сне, даже с похмелья: - Ты мне нравишься. Хоть это всё и странно. Арсению тридцать семь лет, и сейчас он вдруг понимает, что защищаться не нужно. И размеренный, выверенный покой – не нужен. Не нужно ничего, в чём нет шумного, вечно юного, беспокойного, чистого и искреннего зеленоглазого Антона. Вся его жизнь круто переменилась за один вечер, и это лучшее, что могло с ним произойти. Уж кому, если не Небесным Кураторам, знать об этом? OWARI
