Два на два квадратных метра

      В застекленном боксе сидел молодой человек и безучастно смотрел в стену напротив. В боксе слева спал пьяный дебошир, в боксе справа тихо плакал пойманный на горячем наркодилер. Юношу по центру не волновало такое соседство. Его, казалось, вообще не волновало, что он сидит в боксе для задержанных в полицейском участке, и скоро его будут допрашивать. Выглядел он непривычно хорошо для обычных обитателей камер: чистые каштановые волосы аккуратно зачесаны, на светлой рубашке ни пятнышка, чистые руки с аккуратными ногтями лежали на коленях, приминая складки тёмных брюк.       Задержанный спокойно ждал своей участи, как перед ним по ту сторону стекла появился полицейский. О принадлежности к правоохранителям говорил только жетон на ремне, одет же он был по-граждански: темно-желтая рубашка в полоску и джинсы. Неухоженные седые волосы длинными прядями падали на лицо, всклокоченная борода топорщилась. В общем, этот мужчина средних лет вызывал улыбку, но ему было не до смеха. А вот задержанный улыбнулся, но не от смеха, а в знаке приветствия. — И снова здравствуйте, лейтенант! — сказал он. Полицейский открыл камеру магнитным ключом и взмахом руки показал: «За мной». Парень сложил руки за спиной, полицейский защелкнул наручники и конвоировал его в комнату допроса.       Там он перестегнул его к другим наручникам, привинченным к столу, а сам сел напротив. — Ты попался, Коннор, — заявил он. — Ошибки случаются, — задержанный пожал плечами. — Сейчас я попался, но надолго ли? — Думаешь, твой папаша тебя вытащит?       Коннор взглянул на диктофон на краю стола, затем перевёл взгляд на лейтенанта. — Если это допрос, то я предпочёл бы, чтобы он был по правилам.       Коп усмехнулся и нажал кнопку включения. Загорелась маленькая красная лампочка, показывая, что идёт запись. — Двадцать шестое апреля две тысячи тридцать второго года, — начал лейтенант, — двенадцать сорок два после полудня. Лейтенант полиции Хэнк Андерсон допрашивает подозреваемого в коррупционных действиях Коннора Камски. Задержанного обвиняют в даче взятки нескольким крупным политикам с целью приостановить правительственную программу по автоматизации рабочих мест. Подозреваемый хочет что-то сказать в свою защиту? — Без комментариев. — Хорошо. Размер взяток суммарно превышает один миллион долларов, а значит, — Андерсон выдержал паузу, — задержанному может угрожать смертная казнь.       Он вызывающе посмотрел на Коннора. Тот спокойно повторил: — Без комментариев. — Коннор. Тебя убьют, понимаешь? Правительство вбухало в эту программу горы бабла и не позволит какому-то частнику, как твой папаша, напихать свой софт и своих андроидов в кабинеты чиновников. — На основании чего вы предъявляете мне обвинения?       Коннор держался спокойно. Не вызывающе, не нагло, не бахвалился связями — а их у семьи Камски было много. Просто вежливый молодой человек. Это Хэнку нравилось, и он решил перейти с канцелярского языка на нормальный. — У Смита при обыске забрали телефон. Там была переписка с тобой, и он раскололся. Парень, это не шутки. — У сенатора Смита, настолько известно из СМИ, много недоброжелателей. Кто-то из них мог сфабриковать переписку. — Двенадцать пятьдесят три, запись приостановлена, — Андерсон нажал кнопку на диктофоне. — Он раскололся, понимаешь? Он сдал тебя. — Вы поймали меня на фудкорте, когда я покупал кофе. Со всем уважением, лейтенант, тех, кто раздаёт миллионы, задерживают не так.       Хэнк раздражённо выдохнул. Вот уже полгода, как он выслеживал младшего Камски и никак не мог подобраться. Отец паренька Элайджа занимался сборкой андроидов и написанием программного обеспечения, и занимался очень успешно. Слишком успешно. Он подписывал многомиллионные контракты, сотрудничал с другими странами и собирал под своим крылом лучших из лучших, не гнушаясь уводить их из оборонных предприятий, армии, государственных научных институтов. При всем этом работать с правительством он принципиально отказывался, сохраняя нейтралитет. По крайней мере, нейтралитет был, пока в окрестностях Детройта не появился танк. Потом уже оказалось, что это был подарок для частного музея, и сам танк не на ходу, но шуму было изрядно, и конечно, правительство в лице полиции и ФБР точило на него зуб. Вот только в уклонении он был так же хорош, как и в бизнесе. Обвинения в воровстве технологий, взяточничестве, подкупе, «утечке мозгов» Элайджа Камски с улыбкой отвергал. И сейчас, в полицейском участке, с такой же лёгкой улыбкой их отвергал его приёмный сын.       — И разве, — добавил Коннор, — телефон сенатора не был сломан во время штурма его дома? — Тогда — нет. Погоди-ка, а откуда ты знаешь про сломанный телефон? Тринадцать ноль ноль, — быстро произнёс он и включил запись, — во время перерыва задержанный признался, что знает о сломанном смартфоне сенатора Смита, хотя нигде ранее эта информация не появлялась. — В Телеграме, сэр. Есть канал, сливающий разную информацию. Сейчас там, если не ошибаюсь, пятьсот восемьдесят тысяч подписчиков. Могу дать ссылку. — И зачем на него подписываться? — Узнавать новости раньше, чем опубликуют СМИ.       Хэнк сложил руки на груди. Они гоняли из пустого в порожнее, детский сад, а не допрос. Андерсон был так удивлён, заметив беззаботно разгуливающего Коннора, что сходу предъявил обвинение и утащил в патрульную машину несопротивляющегося парня, не думая, как будет доказывать свою правоту. Проблема была в том, что никак. Обвинения против Камски были шиты белыми нитками, улик было мало и все — косвенные. Переписка на сломанном смартфоне? Уже не доказательство, потому что сейчас это не смартфон, а кусок железа, а сделать распечатки почему-то никто из ФБР не догадался. Коннору буквально нечего было предъявлять, и они оба это понимали.       — Мы можем поговорить… наедине? — спросил Коннор. — Тринадцать ноль два, запись приостановлена, — Хэнк щёлкнул кнопкой. — Говори. — Полгода вы ведёте дело, в котором не за что ухватиться. Дело, которое должно вести ФБР, но почему-то отдали полиции, и из всех полицейских отдали вам. Талантливому перспективному офицеру, точнее, тому, кто когда-то был талантливым и перспективным. Вас помнят, лейтенант. Та банда наркоторговцев, которую вы поймали семь лет назад… Это было блестяще. Я не подлизываюсь к вам, лишь говорю правду. Одно дело, второе, третье, и вот ваше имя у всех на слуху. Затем смерть сына. Ужасная трагедия, но… для кого-то удачная. Вы понимаете меня?       Хэнк нахмурился. С одной стороны, хотелось осадить самоуверенного мальца, пересказывавшего его жизнь (как будто он сам не знает, как жил!), с другой же… — Продолжай. — Есть люди, которым вы не нравитесь, и они были бы очень рады, если бы вы ушли из полиции. Но сами вы не уйдёте. Значит, нужно к этому подтолкнуть. … он был прав. После смерти Коула жизнь пошла под откос. Хэнк запил, мог днями не появляться на работе. Капитан давал ему несложные дела, чтобы удерживать Андерсона на плаву, но это слабо помогало. И тут — на тебе! — дело, которое ФБР ведёт вместе с полицией, достаётся нерадивому сотруднику. Что-то здесь было явно нечисто.       Мрачные размышления прервал звонок на смартфон. Лейтенант приложил телефон к уху, и по мере того, как звонивший говорил всё больше, настроение становилось всё мрачнее. Не дослушав, Хэнк сбросил вызов, швырнул телефон на стол и крикнул: — Да твою ж мать! — Кажется, как вы и предполагали?.. — начал было Коннор, но заткнулся, когда Хэнк резко перегнулся через стол, схватил парня за воротник рубашки и притянул к себе. — Слушай сюда, засранец, — прорычал он, — то, что тебя отсюда вытащил твой папаша, вообще ни хрена не означает. Я вас найду. Я вас поймаю. И душу вытрясу! — Вы не на том срываетесь, лейтенант, — Коннор по-прежнему оставался нечеловечески спокоен. — Лучше подумайте, кто может быть на вашей стороне. По-настоящему на вашей. Хэнк отпустил его и раздражённо выдохнул. Удалил запись несостоявшегося допроса, расстегнул наручники и проводил до выхода, чтобы пронырливый сученыш не сунул куда не надо свой длинный нос. От благожелательного настроя ничего не осталось, сейчас Коннор в его глазах был мерзким самоуверенным пацаном, которого прикрывали связи знаменитого отца, борзым преступником, не знавшим, что такое настоящая жизнь.       А ещё он был абсолютно прав.