секунду назад

англия дышит на раз-два — на третий не получается. англия лишь закатывает глаза — и даже в смерти нашёл бы, за что себя укорять. но дыхание восстанавливается, пока смысл сказанных слов оседает пеплом уже не в лёгких, а в голове. — в смысле мы снова закрываем границы? — возмущается он. власти качают головой и протягивают документы, где говорится, что всё было плохо, а стало хуже. быть англией — быть самым отравляющим и смертельным мальчиком на этой планете. и как он умудрился сделать разрушительный вирус ещё опаснее, а. у америки бы, впрочем, из-за такого факта сверкали бы звёздочки в глазах: артур у него самый-самый, ну и что, что самый смертельный, зато на первом месте же, восторг! и у самого америки получилось бы уклониться от всех выверенных выстрелов, если бы вдруг англия, одичавший без остального мира, решил бы просто ради забавы пострелять в белый дом. а потом — засыпать бы обстрелянный белый дом — его — алыми и белыми розами — своими. англия трясёт головой, отмахивая странные мысли. европейцам хорошо: даже при закрытых границах они могут быть рядышком, им же, островным, приходится тяжелее. можно сбежать и нарушить все правила — не люди же, кто вообще может что-либо запретить существу, которое тысячелетия создавало законы и само нарушало их? самое дурацкое, что англия как будто к такой изоляции и стремился, но одно дело — демонстративно сбегать в свой уголок и не желать кого-либо видеть (и уже через несколько часов находить себя в приятной компании), и совсем другое — быть запертым не по своей воле. англия слишком любит свободу, поэтому ценить свою темницу не может. к тому же его последние несколько вечеров отчаянно звали на свидание, и он игриво прикрывался закрытыми границами в надежде, что их вот-вот откроют, никаких оправданий не будет, и он сможет спокойно сбежать из йорка в нью-йорк, а границы закрыли снова, и что-то внутри обрывается, словно корабль налетает на айсберг. и стремительно тонет. англия решает, что успокоиться нужно у своих родных границ — у моря. он выбирает побережье корнуолла, там в это время безлюдно — но безлюдно, кажется, на всей планете, а время стёрлось и не опознаётся. англия мельком отмечает, что это как будто акт любви к себе, потому что в этом графстве самый мягкий климат в стране, и ему хочется написать америке, мол, смотри, иногда я тоже о себе забочусь, но на экране по нулям — ни звонков, ни сообщений — и хочется по-детски обижаться, словно не было тысячелетий, которые чему-то учат (были тысячелетия, которые не учат ничему, лишь мучат и на излёте веков целуют в виски ненужной нежностью — когда уже вместо неё будут пули?) — и поэтому он не делится ничем. наверное, всё же хотелось, чтобы америка хоть как-то отреагировал на то, что их снова разделили — жёстко и без предупреждений. напиши, что скучаешь, дурак, чтобы я мог ответить “я тоже”. англия пинает камешки на берегу на раз-два — на третий промахивается. морской воздух не выгоняет печаль из лёгких, но закупоривает её. море тянется к англии волнами, но он не идёт к ним навстречу, остаётся на берегу, садится на камень, обнимает себя за колени. закуривает. море отвечает на это усилившимся ветром. кажется, так оно кричит. боже, мой мальчик, как ты одинок. англия салютует морю кривой усмешкой. люби меня такого, ха. (и море любит. и, что хуже, тот, кто за ним, — тоже.) англия сегодня заигрывает с дыханием: то странные приступы, то сигареты, то близость к морю — задыхайся, тони, вот оно всё твоё, у тебя оружие подле ног — поднимай и действуй. когда-то в корнуолле жил легендарный король артур. теперь другой артур желает здесь умереть. но смерть — это высшая степень заботы о себе, а настолько любить себя англия пока что не может. а значит, не разрушится лишь от того, что его снова заперли. и что он теперь воспринимается общественностью как преступник, грязной магией вернувшей злому дракону отрубленные головы да научивший его выдыхать огонь. феи и местные волшебные жители холмов поглядывают на англию издалека: думают, подойти к нему или нет. он машет им огоньком, мол, не стоит, я сегодня лучше наедине с собой — видите, как я вообще — свободный, убийственный и отчаянный — и вода ластится, и огонь покоряется, и воздух гниёт в теле, и земля, хоть и вся кладбищенская, питает розы. и одиночество — в каждой попытке не сбиваться в дыхании — а что может быть сильнее? волшебные существа его понимают, смотрят с сочувствием — ой как хочется подойти, обнять, подарить что-нибудь, чаем напоить — но не подходят, потому что уважают чужую свободу. англия снова смотрит на море. это так больно, если подумать, потому что море было его домом когда-то больше, чем суша, а теперь превращается в стены. он очень редко ходит теперь на кораблях, и то — это корабли богачей (впрочем, англия всё равно что-то да сворует, потому что не может пират спуститься на сушу без добычи). к морю хочется прикоснуться, словно это оно заперто на долгие мучительные месяцы и изнывает от скуки. но англия остаётся на месте, будто предлагая морю разделить это чувство одиночества. от этого разделения оно не становится меньше, напротив, даже увеличивается, потому что в этом — его скрытая сила — оно всегда только растёт. небо заволакивает тучами, и англия думает, что именно на небе все дороги, которые их связывают, — и скучание по перелётам сильнее, чем страх от них же. и если небо всегда будет настолько пасмурным, то дороги сотрутся, а рейсы отменят. им останется только море — а оно так не любит никого отпускать от себя. англия выдыхает дым. слова island и isolation чем-то похожи, но лишь в написании, а звучат совсем по-разному, а значит, они не равны, и островитянин и отшельник могут стоять в словаре недалеко друг от друга, но в мире они ой как далеки. пришли за мной весь свой флот, которым ты так гордишься, чёрт возьми. или хотя бы одну вёсельную лодку. отлив начинается, кажется, на третьей сигарете, но англия не уверен — между воспоминаниями о пиратском прошлом и злобным возвращением в планы на будущее, в котором ничего не изменится, он как-то теряется в настоящем. с отливом что-то необычное появляется на берегу, и англия заинтересованно идёт проверить. англия смотрит — дышит на раз-два — на три срывается в тяжёлый вздох, от которого море хочет спрятаться под лёд. недавний шторм выносит на берег обломки старинных кораблей, поднимая их со дна. англия почти на автомате определяет, что обломки относятся ко второй половине девятнадцатого века. мог бы ещё подумать и сделать предположения о типе корабля, но прерывает собственные мысли каким-то странным смешком. когда-то он весь был — корабли и путешествия, корабли и открытия, корабли и победы, корабли и благородные преступления. а теперь его корабли — обломки. обломки, чёрт возьми; я такой же обломок для тебя? англия любовно проводит рукой по отсыревшей древесине. он не знает, сколько трещин ещё сможет вынести, прежде чем вот так же — в труху и на дно, стаей тонущих обломков, для которых шторм станет сначала убийцей, затем — единственной надеждой на возвращение. шторм врывается раньше ожидаемого — гитарным риффом вместо рингтона. — алло? — не глядя, берёт трубку англия. — хэй, англия, я то-олько с этого онлайн-собрания! я честно-честно пытался всех убедить в том, что ты не опасен, что надо сначала разобраться с тем, что там с новым вирусом, прежде чем вводить новые ограничения, но, кажется, меня не послушали, сказали, что я не совсем объективен, раз я… — америка в своей весёлости запинается. — раз ты? — нахально переспрашивает англия, хотя он всё знает. но так смешно — у ледяной воды, уничтожившей одну из твоих сущностей, слушать, как тебе не могут сказать важное. — раз я тебя люблю, — выдыхает америка чуть тише. краснеет, наверное. англия хочет потрепать его за волосы. и уткнуться ему в плечо, чтобы краснеть самому. — перетерпим, — вздыхает он, хотя сил на это уже, кажется, нет. — ну какой вот перетерпим, а, — возмущается америка. — мы ж с тобой столько всего запланировали, у меня ж целая неделя расписана, каждый день, вот смотри… дальше америка начинает быстро рассказывать, что бы они посмотрели, куда бы он водил англию, с кем бы его познакомил — англия и слушает, и нет, проваливается в чужой голос, словно растворяется в морской пене. — а то, что авиаперелёты всё ещё запрещены, это ж не такая прям беда, я так подумал, что и из этого можно найти выход, — продолжает америка. — ты ведь был пиратом. научи меня управлять парусником? в другое время англию бы это повеселило, обрадовало бы, и он бы обязательно пошутил про дистанционное обучение, но сейчас он выпадает из всей радости и разговоров. америка это замечает: — артур? ты меня слушаешь? — угу, — бормочет англия, хотя слушать тяжелее, и голова такая тяжёлая, словно мозг превращается в ту самую морскую пену. становится как-то горячо — и в то же время знобит. — артур, ну-ка не отключайся. но сил не хватает даже на “угу”. воспоминания о пиратстве сменяются другими — когда англия прячется от взрывов в обществе и в голове за порошками и таблетками, затягивая в это и королеву викторию, и молодого черчилля — и в какое-то время америка так же дозванивается лишь для того, чтобы слышать сорванные междометия, смешки и гудки посреди фразы — и мчаться самолётами по открытом небу. но сейчас границы закрыты — а нам том конце трубке срываются так же — опасно и страшно. — прости, что-то я… — всё же находит в себе силы прошептать англия и отбрасывает телефон. что-то он — обломком корабля на дно. англия падает на песок — смешно и жалко. наверное, это простуда, всего лишь простуда — лихорадит, впрочем, порядочно. но и от маленькой пробоины гибнут корабли — а англии много и не надо. он закрывает глаза — жалеет только, что до линии моря несколько метров, не доползти, и прилив вряд ли заденет его. а потом не жалеет ни о чём — пропадает со всех радаров, теряя сознание. наверное, если взлететь с берега — чайкой ли, буревестником, феей морской — то можно заметить, как англия сливается с песком своими светлыми волосами и кожей, а потом, поднимаясь всё выше и выше, наблюдать, как он становится такой маленькой одинокой точкой. а потом — и вовсе ничем. даже меньше обломка. англия дышит на раз-два — на третий открывает глаза. ни моря, ни фей — и непривычно упираться взглядом в потолок. он торопливо ворочается, чтобы понять, что произошло, но сильная рука заботливо удерживает его за плечо: — лежи-лежи, тебе нужен отдых. англия украдкой царапает большим пальцем подушечку среднего, чтобы понять, что всё взаправду. — как ты здесь оказался, америка? — потребовал самолёт, конечно же. англия еле сдерживает улыбку. конечно, они могут нарушать правила. конечно, им за это сделают выговор. но, видимо, он для америки важнее, чем остаться без конфликтов с начальством — к тому же у америки они сейчас меняются. америка кладёт ладонь на лоб англии: — я, конечно, не успел бы к тебе на берег так, чтобы тебе не стало хуже, поэтому позвонил твоему начальнику, поэтому это он доставил тебя сюда. как ты такое вот с собой допустил? англия пожимает плечами. головная боль уходит, как и ощущение моря из тела, как и печаль из лёгких. он тянется и глядит америку по голове — боже, ну вот какой альфред хороший, а, сорвался, прилетел — и без трещин на фюзеляже, без обломков самолёта в океане. — ты чего? — напрягается америка. — не знаю. соскучился? америка ахает. — учти, завтра я окончательно приду в себя и буду всё отрицать, — усмехается англия, знающий, как прилив нежности легко сменяется приливом раздражения из-за собственных слабостей. — я всё-всё запомню, — угрожающе-весело говорит америка. и целует англию в лоб — ты вроде как надеялся, что будет шторм — что ж, набирай больше воздуха и держись. (англия не держится, хватает америку за галстук — и правда, прям с собрания сорвался — и тянет к себе, целует так, словно где-то не по календарю сменяется тысячелетие.) — я видел на берегу обломки старых кораблей, — шёпотом делится англия. — и подумал, что я — вот такие же разрушенные корабли. — ты дурак? — возмущается америка. англия пинает его, хотя одеяло и сковывает движение. — о, приходишь в себя, — замечает америка. — ты совсем не развалившийся корабль, ты… — он машет руками. — я не знаю, с чем сравнить, ты — это ты. лучше, чем корабли. и лучше, чем море. англия не дышит ни на раз, ни на два — вдыхает лишь на третий. — а если тебе кажется, — продолжает америка, — что какие-то корабли устарели, то давай построим новый. и не просто корабль, космический. — как я скучал по тебе, боже, альфред, как же я ублюдочно скучал по тебе, — выдыхает англия. вокруг америки прыгают вопросительные знаки, потому что он не понимает, чем вызвал такую реакцию, — дуростью ли своей, оптимизмом, наивностью — или обещанием, что они ещё будут — и будут вместе. — назову в честь тебя самое уродливое созвездие, которое мы сможем открыть, — планирует англия. — лучше сразу в честь нас, — америка знает, что в космосе нет уродливого, поэтому придётся выискивать самое прекрасное, если уж они собирались искать именно самое. англия кивает и закрывает глаза, не отпуская руку америки; его клонит в сон, но раз уж америка здесь — он его не отпустит, даже если альфред никуда не собирается, сбежав к артуру на несколько дней. в честь нас — вся вселенная, милый, от мёртвых кораблей — до сорванного выдоха.